Последний проклятый поэт Анна Горенко и её книга «Королевская шкура шмеля»

В конце 2025 года в издательстве «Выргород» вышло первое за много лет издание стихотворений и прозы Анны Горенко — «Королевская шкура шмеля». Автор «Сноба» Егор Спесивцев поговорил о книге с её составителем Борисом Кутенковым.

Анна Горенко

Значение наследия Анны Горенко для людей, с современной поэзией знакомых, трудно переоценить, но для «широкого» читателя оно, по понятным причинам, неочевидно. Кто такая Анна Горенко?

Этот поэт, проживший 27 лет, во многом остаётся легендой — и беззаконной кометой. 

Не буду подробно рассказывать биографию Анны — всё это есть и в сети, и в обширных комментариях хранителя её архива Владимира Тарасова к иерусалимскому «Успевай смотреть», самому полному и выверенному изданию Горенко среди выходивших ранее. На него мы и опирались, сверяя всё до последней буквы. Биография же полна загадок — некоторые из них прокомментированы как раз Тарасовым, которому Горенко, по его словам, дала право на полное творческое вмешательство в её тексты (что вновь и вновь ставит вопрос о текстуальных расхождениях в определённых моментах — но другого источника для сверки у нас нет). Эти комментарии читаются как отдельный роман, мыльная опера о взаимной любви, распрях, «творческом командовании» со стороны возлюбленного. 

Для меня же самая большая загадка — какой эксперимент ставит Бог на подобных поэтах? Этот вопрос часто возникает в связи с нашей антологией, многими её героями. «Износ себя» как предчувствие вечности? Откуда это эстетическое сияние — при образе жизни, который мемуаристы фиксируют как довольно беспорядочный и, прямо скажем, деструктивный? Где взаимосвязь между этой биографией и тем светом, который из неё произрастает? Но из «хороших мальчиков и девочек» и не получается поэтов. 

Что в Горенко было «нехорошего»?

Я бы сказал скорее о «неконвенциональном». Не все реалии судьбы Анны можно упомянуть в интервью, отметим только странные привычки. Например, она могла аккуратно собрать вещи возлюбленного и выбросить в отъезжающий мусоровоз. Мечтала бросить есть (об этом есть в стихах: «Мне приносит голубь мира / Только воду в рукавах / Дайте же кусочек сыра / Выживать на островах»). Культивировала мистицизм и общалась с мёртвыми. Делилась потусторонними впечатлениями — и заявляла, что никогда не умрёт. 

Ну, и чтобы с биографической частью формально закончить: родилась в Молдавии, в юном возрасте переехала в Израиль. В последний год жизни собиралась уехать в Питер, мечтала об этом городе. Умерла в Тель-Авиве.

Борис Кутенков

Данила Давыдов в своей статье о поэзии Горенко упоминает её «некроинфантилизм» — и это очень точное слово. В этих текстах, по-моему, есть такая специфическая «детскость», противоположная наивности. Детская способность запросто преодолевать некоторые страшные барьеры. 

Когда-то поразило такое стихотворение:

Это к вопросу о «преодолении барьеров». 

Можно читать его по-разному — о вполне определённых вылазках за пределы сознания, но и как идеальный манифест о творчестве. Хотя есть и строка, преодолевающая это представление об абсолютной свободе: «я что хочешь, лишь бы тебе польстило», обращённая уже к Богу. И концовка, снижающая пафос, но остающаяся в рамках всё того же «полёта». Мотив чудесного выхода за пределы физического тела у неё ключевой: «Я выхожу из провинций моей души», «мы это чудо знаем». Недаром и предисловие Ольги Аникиной к книге называется по строке Горенко — «А я всё это видела». 

Весёлая, детская, залихватская эмпирическая дерзость в демонстрации этих «выходов», в свидетельствах о потустороннем, которые принёс «оттуда», как собака в зубах — кусок сыра. Это захватывает. В этом смысле поэзия Горенко выглядит сегодня как очень романтическая, но обращённая новыми гранями к вопросу существования лирического субъекта. Своим примером — и подобных видений, и «раздвоения» на «в жизни сорно» и «в тетради чисто», Горенко доказывает, что творчество — не прямое производное от личности. Оно вступает в более сложные и опосредованные отношения с человеком, чем принято думать. Здесь я постоянно спорю с адептами биографического «я» — очень часто просто не испытавшими великолепного «деления» на человеческое и лирический дар, творящий самое себя. Дух веет, где хочет. Горенко — говорит, видит, подтверждает. 

Вот, о чём забыли сказать, а следовало бы: настоящая фамилия Анны — Карпа. ГорЕнко — это псевдоним, заимствованный у Ахматовой (которая от рождения была ГОренко). Наверное, глупый вопрос, но надо задать: почему Горенко?

Литературовед Илья Кукулин усматривает здесь деконструкцию мифа Ахматовой — как поэта, который и стал образцом собственного мифа. Интересно пишет Елена Мордовина: «Анна Карпа не просто “присваивает” миф, она его актуализирует, то есть сознательно взывает к жизни “неотыгранную” карму Ахматовой — ту, от которой та сознательно ушла». Владимир Тарасов, наблюдавший процесс выбора псевдонима, рассказывает о «желании задеть патронесс», о «дерзкой лёгкости» — думаю, эта лёгкость присуща всему творчеству Горенко. Именно дерзкая и именно лёгкость.

Чтобы несколько упростить знакомство с Горенко: «откуда» она? Если пытаться подобрать какой-то ключ к её поэтике, очень условно сравнить с кем-то, кто «похож», — какие имена следовало бы назвать в первую очередь?

Я бы прежде всего назвал Елену Шварц — с ней Горенко роднит «высокое» отсутствие словесной дисциплины, творческий ..., некоторый образ небожителя. Тут, конечно, гораздо ярче выражена параллель с Ахматовой — недаром вспоминают, что в 1980-е Елена Андреевна «заменяла» питерским поэтам классика в отсутствие такового, была похожа на Анну Андреевну своим поведением, некоторым «королевствованием». С Еленой Шварц Горенко лично познакомилась незадолго до своей смерти. Перед смертью звонила ей на прощание (был ли разговор — не знаю), а в своей прозе зафиксировала: «Хочу быть ковриком Елены Шварц. Этот предмет ближе к литературе, чем я». Так что, думаю, эта перекличка скорее на уровне избирательного сродства, по Гёте, чем какого-то текстуального влияния.

Безусловно, огромно влияние Мандельштама: о нём она говорила, что тот «слаще других». В этом «слаще» много от Осипа Эмильевича: и его зафиксированный в литературе образ сладкоежки (вспомним стихотворение Беллы Ахмадулиной, где та в своём видении кормит его «огромной сладостью» и плачет), и фонетическая наполненность его стихов. Мне нравится наблюдение Дмитрия Воденникова о том, что Мандельштам — самый фонетический русский поэт и читать его — как перекатывать виноградину под языком. Возможно, там несколько иначе было сказано, но смысл этот.

Владимир Тарасов, по его собственным словам, упрекал Анну в излишней наполненности Мандельштамом. Он же интересно пишет о её «переходе» к нему от Бродского, от его интонационного влияния. В прозе Горенко есть игра с образом «грузинского поэта», который разом намекает на обоих (что вызвано ещё сходством их имён): прозвище Мандельштама «юный грузин», памятное по мемуарам Георгия Иванова. Но тут она пишет о «победе над грузинским поэтом» в контексте Бродского — здесь, по мнению Тарасова, есть преодоление, внутренняя борьба с нобелиатом, своеобразное глумление над ним.

Поэзия Горенко вообще очень интертекстуальна: тут и переосмысление хрестоматийных цитат («Ночь. Улица. Фонарь. Закрыто»), и попытка вывести Айги и Пригова в образах неких нарицательных имён, даже архетипов… Мемуаристы пишут об Айги и Сосноре, которые для Горенко — в отличие от Бродского, которому, мол, это не удалось, — стали «прорывами в область невозможного синтаксиса». Этот прорыв у неё действительно есть.

Почему эта книга появилась только сейчас? Казалось бы, из молодых поэтов Горенко знает каждый второй (если не каждый первый), из ровесников — тем более. 

Это вопрос, адресованный в метафизическую пустоту. Как и, например, с невышедшим собранием Василия Бородина, книги которого не найдёшь в продаже. И со многими другими. Зато те, у кого «не вышло» (и не пытались), после выхода книги ведут активные диванные бои: почему «не так» издано, что «не так» сделано. При этом никто не требует продать почку для издания мемориальной серии — я в последнее время вообще предпочитаю выпускать её на собственные деньги, чтобы не зависеть от просьб непонятно к кому и от краудфандинга. Думаю, в случае с Горенко сыграл роль и статус классика, на котором можно «успокоиться»: в начале 2000-х и в 2014-м выходили разные издания, даже в «Новом литературном обозрении». Её наследник считает их текстологически некорректными, кроме того же «Успевай смотреть». Но этот статус иллюзорный — по моим ощущениям, Анну стали подзабывать…



Да ладно?

В процессе подготовки издания я всё чаще в ответ на упоминание фамилии Горенко слышал: «Ахматова?». 

По поводу «наследника» Горенко: это же наверняка отдельная трудность — при работе над книгой общаться с теми, кто «ушедших» и «оставшихся» хранит?

Не буду скрывать, есть определённые сложности и в общении с наследником — публикация проходит через коммуникативные препятствия. Я долго не решался написать, помня об эмоциональной, так скажем, переписке по поводу согласования авторских прав — в связи с первым томом антологии «Уйти. Остаться. Жить», где вышла подборка Горенко. Потом зажмурил глаза и написал. И благодарен Владимиру за то, что дал разрешение на выпуск, выверил книгу и внёс в неё важные правки.

Как устроена «Королевская шкура шмеля»? Я имею в виду — почему тексты расставлены так, как расставлены, и почему книга называется именно так?

Составление и названия разделов — мои.

Мне хотелось избежать скучного хронологического подхода и выстроить некое композиционное целое — так, как я чувствовал поэта. При этом было важно соблюдать и субъективно ощущаемую перекличку стихотворений, рифмы между разделами. Собственно, я не раз уже говорил, что составление книги для меня — процесс, близкий написанию стихотворения: та же ассоциативность, интуитивный подход. Не всегда возможно отдать себе отчёт, почему стихотворения «выбрали» такое родство между собой. А вот название книги «выбрано» самой Горенко: она колебалась между двумя заглавиями, «Полёт шмеля» и «Королевская шкура шмеля», склоняясь больше ко второму. Честно говоря, удивительно, что никому из предыдущих издателей не пришло в голову согласиться здесь с авторским желанием. А может, просто не знали — этот факт приведён всё в тех же биографических комментариях к иерусалимскому изданию.

Мы сказали о стихотворениях — но в книге есть и проза. Она — какая?

Проза, несмотря на малый объём написанного (в нашу книгу вошло не всё, в «Успевай смотреть» более полное собрание рассказов и эссе), очень разнообразна. 

Основной вектор — игровое, сюрреалистическое письмо, пронизанное неотчётливыми ассоциативными связями. Это, в общем-то, роднит прозу Горенко с её стихами. Однако если в поэзии ей был порой присущ высокий экстатический пафос, то рассказам свойственна некоторая «необязательность». По-моему, она отпускала себя в прозе, что ли. Позволяла себе быть более фрагментарной. Возможно, и не дописывала — часто это напоминает не целостные сюжеты, а осколки, клочки, записи на полях. Тем не менее, есть и законченная вещь: «Балаганчик» — безумно смешная сатира в духе Тэффи или Аверченко, о сложностях устройства на работу и общении с офисным планктоном. 

Есть и гибридные жанры — например, прозоэссе в эпистолярной форме о природе любви. 

Или что-то вроде фарсового наброска к будущей пьесе — «Цирк дилетантов»: судить о сюжете по нему сложно, здесь только описания действующих лиц, но явно был прицел на драматургию. Интересны и переклички с поэтическими сюжетами: ей была не чужда ирония над собственным «нытьём», над неким угнетённым положением, и эту иронию она доводила до апокалиптического абсурда. Достаточно сравнить стихотворение «Упадок», безумно смешное, но в то же время описывающее последовательный ряд кромешных неудач («Сосед уж не звонит а звонит / От нас в Житомир не спросясь / С утра в окошке голубь стонет / На мрамор испражняясь всласть»), и, например, рассказ «Кайф», продолжающий ту же линию саркастического неудачничества.

Мне кажется, что в каждом поколении есть поэт вроде Горенко — очень остро чувствующий и живущий в эпицентре большого исторического процесса.  Можно её поставить в один ряд с Борисом Поплавским: тоже эмиграция, тоже много «запредельного» — во всех смыслах, финал похожий. При этом выраженный деструктивный компонент сегодня как будто не обязателен: я бы этот ряд продолжил Васей Чернышёвым — и он, по-моему, поэт совсем не «проклятый».

Я пока не сравнивал Васю Чернышёва и Анну Горенко. Мне кажется, они разные. В стихах Васи более выражен автобиографический субъект, чем путь «выхода» из эмпирической оболочки. Но нужно сказать, что его тексты для меня, конечно, одно из главных читательских открытий недавнего времени. На мой взгляд, они органично встраиваются и в традицию «нового инфантилизма»…

Не путать с некроинфантилизмом!

В начале 2000-х об этом много спорили: критики круга «Вопросов литературы» и «Ариона» оценивали инфантильность с негативной стороны, Данила Давыдов и Дмитрий Кузьмин, напротив, считали её важной чертой «молодой» поэзии. Не останавливаясь подробно на контексте этих споров, отметим, что лирический герой культивирует в себе уязвимое и даже антимаскулинное начало: «оботри мне нос», идентификация с «почти молекулой», в другом стихотворении — внутри «твёрдого панциря», рыцарских доспехов, находится «нежная баба». 

В то же время «инфантилистские» номинации в лучших моментах стихов Васи не только свидетельствуют о трогательности и беззащитности, но и приобретают метафизическое измерение. Когда путь превращений отчётливо выводит строки на уровень поэзии, превращает субъекта чуть ли не в потустороннюю сущность:

Вот стихотворение, с которого для меня началось знакомство с поэзией Васи. Простота и очень «лукавая» естественность. 

Ну вот, почти «маленький японец в кипятке». Последний вопрос о книге: как ты думаешь, обратят ли теперь на Горенко внимания те, кто о ней не знал? Мне всегда казалось, что это готовая литературная рок-звезда, Эми Уайнхаус — объяснять, наверное, не надо. А посредством книжки этот миф можно распространить на аудиторию побольше, окончательно (ну, или не окончательно) его утвердить. 

«Утверждение» произошло задолго до меня — об Анне писали маститые литературные критики, от Ильи Кукулина до Данилы Давыдова. Им и спасибо. Наше издание только немного «возвращает» её, увеличивает количество читателей. Что касается «мифа», здесь бы я предостерёг: за любым мифом такого свойства — конкретная трагедия существования поэта и его близких. Я бы не хотел, чтобы образу жизни Анны подражали. И не согласился бы с Михаилом Генделевым, который в посмертном посвящении Горенко предписал её пример «всем ребятам». Читать тексты, восхищаться — другое. Но вопрос метафизического оправдания дара — который здесь и сейчас существует в такой и только такой связке с биографическим — конечно, более сложный и дискуссионный.

Я счастлив, что эта книга вышла. Будем возить её по презентациям, охотно принимаем приглашения. Когда «общности» мало, такие точечные предприятия важны.

Беседовал Егор Спесивцев

Источник