Без пафоса: почему эмоции — всего лишь символ

На рубеже XIX–XX веков немецкий историк искусства Аби Варбург задумал систематизировать визуальные образы в искусстве — атлас «Мнемозина». К 1929 году он собрал 63 деревянные панели, обтянутые чёрной тканью, на которых располагались репродукции картин и гравюр. Каждая панель демонстрировала переносы и трансформации образов: экстатичные нимфы, умирающий Орфей, танцующие менады и меланхоличный речной бог переходили от античных скульптур к средневековым гравюрам, а затем — на полотна XX века. Варбург назвал эти повторяющиеся мотивы Pathosformel — «формула пафоса», формулы выражения страсти.

Идея формул пафоса частично опиралась на теорию Дарвина о том, что эмоции универсальны для разных культур и передаются из поколения в поколение; Дарвин также писал, что характерные выражения эмоций свойственны даже животным. Подобно учёному, Варбург пытался упорядочить хаос страстей. Тем не менее проект остался незавершённым: сейчас сохранились лишь три серии фотографий с разными версиями таблиц, введение к «Мнемозине» и разрозненные записи в дневнике Варбурга. Некоторые искусствоведы считают, что «Мнемозина» принципиально не может быть закончена: отражения отражений множатся, как в зеркальном лабиринте. Варбург не нашёл универсальных формул пафоса — но, может быть, в этом преуспели биологи?



Проблема определения

Мы склонны делить мир на категории: живое — на царства, погоду — на типы, цвета — на основные тона. Но можно ли так же упорядочить эмоции? Варбург распределил формулы пафоса по 63 панелям. Учёные, в отличие от историка искусства, давно пытались свести эмоции к конечному набору. В 1890 году Уильям Джеймс предложил четыре базовые эмоции — страх, горе, любовь и ярость. Пол Экман выделял шесть базовых эмоций: гнев, отвращение, страх, счастье, печаль и удивление, а затем сам же расширял перечень, добавляя эмоции, не выражающиеся явно мимикой: веселье, презрение, удовлетворённость, смущение, возбуждение, вину, гордость, облегчение, чувственное удовольствие и стыд.

К 2017 году психологи в одном из исследований выделили уже 27 эмоций, причём не как строго изолированные категории, а как градиенты, перетекающие друг в друга. Самая объёмная классификация доводит число единиц до 49. Но среди систем нет консенсуса: ни четырёх, ни сорока девяти категорий недостаточно, чтобы покрыть весь спектр.

Проблему усложняет культурная и языковая разнородность. Некоторые эмоции терминологически присутствуют лишь в отдельных языках: немецкое Schadenfreude близко русскому «злорадство», португальское saudade передаёт труднопереводимую меланхоличную ностальгию, бенгальское obhiman — горесть из‑за черствости любимого человека. Количество слов для эмоций варьируется: примерно 2000 слов в английском словаре против семи слов в языке чуонг. В некоторых языках отсутствует само слово «эмоция», а у народа Чек Вонг эмоциональные состояния традиционно связаны не с сердцем, а с печенью. Японское jodo, близкое к понятию «эмоция», включает и то, что в русском обычно не считают эмоциональным — внимательность, мотивацию, расчёт.

Если нет универсальной терминологии, возможно, стоит спросить о физиологии: отражают ли лексические расхождения то, как люди по‑разному ощущают эмоции, или же язык сам формирует, какие переживания мы выделяем?

Антиномии и парадоксы

Долгое время психологи и физиологи считали, что у человека есть ограниченный набор внутренних реакций — например, счастье, гнев, печаль, страх, отвращение и любопытство — которые можно измерить объективно: сокращение мимики, вскрик, изменение электропроводимости кожи, гормональные всплески, вспышки активности в «эмоциональных» зонах мозга. Представлялась идея о запрограммированных физиологических сценариях для каждой эмоции.

Однако эмпирические данные эту картину не подтвердили. По показателям периферической нервной системы удаётся отделить позитивные реакции от негативных, но отличить, скажем, злость от печали или печаль от страха — нет. Электромиография лицевых мышц показывает разницу между положительным и отрицательным выражением, но не позволяет выделить тонкие эмоциональные категории. Нейровизуализация тоже не обнаружила чётких центров «гнева» или «печали»: активация миндалины связывают со страхом, но похожая реакция наблюдается и при удивлении, и при отвращении, и даже при положительных состояниях.

Учёные отказались от идеи отдельных локальных очагов и стали изучать паттерны активации больших нейронных сетей. Модель PINES (Picture Induced Negative Emotion Signature) выявила сеть, включающую переднюю поясную извилину, островок, миндалевидное тело и центральное серое вещество; по интенсивности этой сети можно было оценить силу негативной эмоции по шкале от одного до пяти.

Но и здесь различить конкретные эмоции оказалось сложно. В одном эксперименте с актрисами, которые вызывали у себя одну из девяти эмоций (гнев, отвращение, зависть, страх, счастье, вожделение, гордость, печаль и стыд), методы машинного обучения распознавали нужную эмоцию по активности мозга с вероятностью около 70 процентов: модель составляла ранжированный список — и в 50 процентах случаев правильная эмоция попадала в верхнюю половину девяти позиций. В другом исследовании точность предсказания одной из шести эмоций (отвращение, страх, счастье, гнев, удивление, печаль) равнялась 34 процентам против 20 процентов при случайном угадывании.

Оптимистичный вывод — биология даёт инструменты лучше, чем Варбург, чтобы отличать грусть от радости. Пессимистичный — более тонкие градации эмоций часто остаются неуловимыми; к тому же многие исследования работают с имитацией эмоций — актёрской игрой или воображением эмоциональной ситуации, а в случае животных лабораторные парадигмы ограничиваются в основном страхом и не моделируют радость или печаль в полном объёме.

В итоге наблюдается парадокс: повседневный опыт убеждает в реальности отдельных эмоций, но научные данные не дают чётких физиологических отпечатков этих эмоций. Можно различить в широкой линии «хорошо» и «плохо», но тонкости часто остаются на уровне символа.

Я знаю, что чувствую

Не все люди одинаково умеют дифференцировать собственные переживания. Психолог Лиза Фельдман Барретт ввела понятие «эмоциональная гранулярность»: одни способны подробно описать эмоциональную динамику, другие ограничиваются общими оценками «мне плохо» или «мне хорошо». В ответ на теракт 11 сентября 2001 года один человек с низкой гранулярностью признался: «Я не мог понять, что я чувствую. Возможно злость, смятение, страх. Мне просто было плохо». Другой, с высокой гранулярностью, разделил реакцию: сначала — грусть, затем — злость, вызванная беспомощностью перед грустью.

Судя по исследованиям, единственные устойчивые характеристики, доступные всем людям, — это валентность (положительно или отрицательно) и выраженность (сильная или слабая). Это можно представить как простой график: по горизонтали — от негативной к позитивной реакции, по вертикали — от слабой к сильной.

По этой гипотезе все более тонкие эмоциональные категории — результат обучения и языковой практики. Эмоция возникает как положительное или отрицательное возбуждение, а затем соотносится с выученными категориями в зависимости от контекста, причины и жизненного опыта. Барретт называет это «теорией сконструированных эмоций».

Игра в симуляцию

Навык категоризации развивается рано. Младенцы в первый год жизни учатся различать мимику и интонацию, и на этой основе начинает формироваться категорийный аппарат. К 18 месяцам дети используют простые описания — «счастлив», «злюсь», «грущу». Сложные слова вроде «испуган», «удивлён» или «испытываю отвращение» появляются ближе к 4,5 годам, а относительно полноценный словарь эмоций формируется к 11 годам. Способность рассуждать об эмоциях достигает зрелости примерно к 18 годам.

Важный момент: развитие категорийной системы часто происходит под влиянием вербальной речи. Сложные категории формируются при помощи языковых ярлыков — «смотри, это отвращение» — и даже у взрослых восприятие мимики зависит от подписи: одно и то же лицо под разными ярлыками может быть интерпретировано по‑разному.

Если эмоции — прежде всего языковая система, то отправитель сначала кодирует внутреннее состояние в невербальные и вербальные формулы пафоса, а адресат затем декодирует их. Так простое физиологическое «мне хорошо/мне плохо» переводится в символ: слово «грусть», искривлённый уголок губ, наигранная улыбка. И это сообщение может быть полностью отделено от физиологии тела: ложная улыбка или притворное удивление достигнут адресата как знак.

Эмоции выступают как сложная семантическая система — невербальный язык, который передаёт информацию о внутреннем состоянии, потребностях и намерениях. В задачах категоризации люди из одной культуры дают более похожие ответы, чем представители разных культур, а карикатурная, преувеличенная мимика читается легче, чем естественные лица. Проще говоря, мы лучше понимаем выученный символ, чем остатки физиологического переживания.

Сегодня наследниками этой системы стали смайлики и эмодзи. Первые смайлики кодировали лишь базовую валентность: «)» — положительная, «(» — отрицательная; силу эмоции можно было усилить количеством скобок. Сейчас набор эмотиконов превратился в палитру из более чем 900 символов, и при переходе к эмодзи эмоциональные формулы вышли за пределы карикатурной мимики: черепушка может означать «очень смешно», но не всегда.

В этом и кроется риск: если эмоциональный язык сначала оброс невербальными знаками, затем вербальными ярлыками, а затем превратился в сотни пиктограмм, он вполне может утратить связь с телесной физиологией и стать абстрактным симулякром. Тогда сконструированный язык эмоций может отдалить нас от простого ощущения — что хорошо, а что плохо.

N+1

Без пафоса: почему эмоции — всего лишь символ • Опубликовано на FiNE NEWS

Источник