Я сижу на кухне. Дети спят. Смотрю на свои руки — они пахнут супом и стиральным порошком. Этими руками я пеленала, кормила, гладила, вытирала слезы, поправляла воротнички его рубашек. А теперь он говорит, что я его не вдохновляю.
Двенадцать лет. Двое детей. Я отдала ему свою молодость, свое тело, свои нервы, свои мечты. Я ушла с работы, потому что он сказал: «Сиди с детьми, я обеспечу». Я сидела. Я обеспечивала уют, тепло, порядок, воспитание, здоровье, домашние обеды и тишину, когда он уставший приходил с работы.
А теперь он смотрит на меня так, будто я просроченный продукт на полке.
Все началось с шуток. «Смотри, у Ленки из отдела грудь — закачаешься, а ты сдулась как шарик». Я тогда посмеялась. Проглотила. Потом: «Живот бы убрать, конечно, но ты старайся». Я пошла в зал. Я хожу. Я стараюсь. Я ем гречку и куриную грудку, пока он за ужином нахваливает свои любимые драники со сметаной, которые я же ему и жарю.
А потом он перестал шутить. Он начал требовать.
«Давай я оплачу тебе маммопластику. И подтяжку живота. Ты же хочешь быть красивой? Я хочу тобой гордиться. Хочу, чтобы друзья завидовали. А сейчас ты… ну, обычная домашняя тетка».
Обычная домашняя тетка.
Это он мне говорит. Той, кто рожала его детей. Кто не спала ночами, когда у малышей резались зубы. Кто держала его за руку, когда у него были проблемы на работе. Кто варила ему борщи и гладила его трусы. Я — домашняя тетка.
Я сказала ему: «Мне страшно. Я боюсь наркоза, боюсь, что не проснусь. И вообще — я люблю себя такую». Я правда люблю. Мне нравится мое лицо, мои глаза, мои волосы. Да, грудь уже не та, живот есть. Но это тело выносило и родило двоих людей. Оно разве не заслуживает уважения?
Он заорал. Он сказал, что я эгоистка. Что не думаю о его чувствах. Что мужчина должен вдохновляться своей женщиной. А потом посмотрел на меня — насквозь, как на пустое место — и спросил: «На что мне тут, интересно, вдохновляться?»
Теперь он холоден. Мы спим в одной постели, но между нами — пропасть. Он листает Инстаграм, ставит лайки молоденьким фитоняшкам, иногда специально поворачивает ко мне экран: «Вот это да, вот это я понимаю». Я молчу. А что я скажу?