«Мы, писатели, опасные люди»: Ирина Лейк о том, как боль превращается в сюжет

После ироничного бестселлера «100 способов сбежать» Ирина Лейк выпустила роман «Двойная тень» — историю о травме, взрослении и внутренних монстрах. В интервью «Снобу» писательница рассказала, как превращать личную боль в текст, почему читатели не верят в придуманное и зачем она ходила на курс «Как стать настоящим мужчиной».

Ирина Лейк

Когда я читала «Двойную тень», мне, во‑первых, казалось, что я поговорила с близким другом, а во‑вторых, что, несмотря на вашу нелюбовь к автофикшну, это очень личная история.

Эта история была со мной всегда. Но в какой‑то момент муж сказал: «Ты же писатель, у тебя есть инструмент, чтобы наконец об этом рассказать». И я поняла: да, пришло время.

Спасибо, что отметили ощущение близкого друга, с которым можно прожить что‑то тяжёлое, — в этом и был смысл. Мне хотелось рассказать историю так, чтобы она не становилась для читателя невыносимой, но при этом оставалась честной. Поэтому я искала способ сложить роман так, чтобы те, кому нужно, почувствовали, что их держат за руку, а те, кому эта тема не близка, прочли психологический детектив и расставляли убийц и садовников по местам. В общем, чтобы и тем, и другим было интересно.

В книге очень сильная психологическая линия. Во время презентации на Красной площади вы сказали, что много консультировались с подругой и психологом Наталией Холиной. Но всё же мне кажется, что написать этот текст невозможно без личного опыта работы с психологом.

Это немножко лукавство — говорить, что я просто из общения всё взяла. Конечно, я ходила. Но не на личную терапию.

Один близкий человек попросил меня сходить в качестве поддержки на заседание анонимных алкоголиков. Я пошла, услышала много интересного. Может, это не совсем честно, но мы, писатели, противные люди: везде ищем и собираем по кусочкам сюжеты.

Ещё в Голландии я ходила на курс «Как стать настоящим мужчиной». Это тренинг для тех, кто из‑за эмансипации потерял свою гендерную роль. Муж снимал про них кино. Я попросила: «Возьми меня, я буду тихо сидеть, даже хихикать не буду, вы меня не услышите». Этот опыт достоин отдельной книги. Но 12 шагов я не прошла: меня попросили больше не приходить, потому что я всех переполошила.

В книге есть персонаж Митя. То, что он, в общем, довольно дрянной человек, понимаешь достаточно быстро. При этом он настолько живой, что веришь: у него есть прототип.

Да. Это бывший муж моей очень близкой подруги. Я была так на него зла. Она не была в него сильно влюблена, но он так трогательно о ней заботился, и она, конечно, говорила: «Я буду с ним счастлива, потому что он же так старается». Хотя, как и в случае с Митей, с самого начала всё было понятно.

Когда я работала с режиссёром «Смешариков», а это была настоящая школа жизни, мне объясняли, что у любого персонажа обязательно должна быть сверхцель и сверхсила. Сверхсила Мити — зависть и обида. Такие мужчины никогда не простят вам даже одного процента жалости.

Одна читательница сказала: самая страшная сцена — когда он идёт с главной героиней Кирой на кладбище. Я спросила: «Почему?» Она ответила: «Потому что она привела его на старый участок на московском кладбище. Человек, у которого есть старый участок, родился с золотой ложкой во рту. А у него бабушку кремировали. И зависть в этот момент скрутила его в бараний рог».



В книге поднимается ещё одна извечная тема — желание нравиться. Мне кажется, да простят меня многие, это очень женское желание, на котором во многом держится наша экономика. Для вас это женская или общечеловеческая история?

Наше поколение добивалось, старалось, работало с оглядкой на кого‑то. Нас очень волновало чужое мнение. Меня до сих пор волнует, что скажет моя мама. Я проработанная, взрослая, умная, но когда она говорит что‑то о моей книге, это всегда в меня попадает. Почему она умудряется проткнуть меня насквозь одной фразой?

Недавно я была на шоу «Читатели» Зои Яровицыной. Там были ребята‑комики, им 23–26 лет, и они другие. Эти мальчишки совершенно потрясающие, невероятно талантливые, трудолюбивые, целеустремлённые, но они настолько честные и искренние, и волнует их только собственное мнение. Они не живут с оглядкой на кого‑то.

Главная героиня Кира — человек, безусловно, травмированный, живущий не столько чужими ожиданиями, а скорее своими фантазиями об этих ожиданиях.

Да, она рождается в семье, где за год до неё потеряли ребёнка. То есть рождается в неправильный мир — сломанный. Родители изо всех сил стараются, любят, но непережитое горе побеждает. И этот ребёнок всю жизнь пытается зацепиться за мир, доказать, что существует. «Счастье — не для нас» — вот установка. И это качество присуще людям, выросшим в такой травме.

«Двойную тень» можно назвать книгой про умение прощать?

Кто‑то так сказал. И я согласна. Но ещё это книга про взросление. Не про то, что ты порубил всех монстров, а про то, что научился их видеть. Кира увидела людей, которые её окружали, честно посмотрела на них и поняла, что рядом всегда был человек, с которым всё могло быть по‑другому, — но она была не готова. Ей нужен был этот жуткий Митя, чтобы увидеть себя.

Как к вам приходят сюжеты?

Я не выбираю истории, они выбирают меня. В этот раз я должна была писать очень весёлую книгу, которую ждал издатель. А написала «Двойную тень». Мой редактор сказал: «И что теперь с этим делать?» Но я не могу по‑другому.

С моими детскими книжками то же самое. Я стою в очереди в лавке, вижу корзинку с зелёным горошком — и появляются говорящие фасольки. Иду в МФЦ, на подоконнике стоит кактус — и возникает мафия с подоконника. Я не понимаю, откуда берутся эти истории. Но я им доверяю.

Ну да, от вас традиционно ждут более весёлой истории. В «Азбуке» вы работаете с Юлией Раутбор.

Бедный мой издатель, бедный мой агент, потому что они ждут от меня одного, а я приношу совершенно другое. Но мне невероятно повезло, Юля — гениальный редактор не потому, что меняет «был» на «являлся». Таких много. Юля — про язык как мастерство, как волшебство. Когда я писала «100 способов сбежать», она меня дисциплинировала: раз в неделю мы обсуждали текст. Она проживает все истории вместе со мной, и персонажей мы обсуждаем как родственников. Она писала: «Ира, а где кусочек?» А когда я в одном интервью сказала, что она спонсор моей дисциплины, Юля ответила: «Я вообще не про дисциплину. Мне просто интересно, что будет дальше».

Аудиоверсию «Двойной тени» в «Яндекс Книгах» читает Ольга Сутулова. Это не первая ваша книга в её озвучке.

Критик Ася Шевченко написала: «Боже, как твоим книжкам идёт голос Ольги Сутуловой». И я с ней абсолютно согласна. Ольга фантастически это делает. Есть чтецы, которые просто записывают книги, а есть те, кто их проживает. Оля проживает. Когда я слушаю, мне кажется, что там столько голосов — хотя она одна.

ИНЛАЙН Голоса, которые создают миры: как устроена работа чтеца

Все мы во многом состоим из книг, прочитанных в детстве. Какие это книги для вас?

Сложный вопрос. Я читала всё подряд. В детстве мне не нравились сказки, я лезла во взрослые книжки. Любимой была «Мысли и сердце» Николая Амосова. Потом — «Охотники за микробами» Поля де Крюи. Папа решил: ребёнка тянет к медицине. А я панически боюсь крови. Однажды пришла в больницу к подруге, увидела пакеты с кровью и очнулась уже на каталке. Врач сказал: «Мы, вместо того чтобы лечить больных, ещё вас тут собираем».

Но есть книга, которую я читаю всю жизнь, — «Любовь во время холеры» Маркеса. Могу читать с перерывом в пять лет или каждый год. Перевод прекрасный, язык фантастический, персонажи живые. Она со мной всю жизнь.

И Пушкин. Когда меня спрашивают: «Ваш любимый поэт?» — я говорю: «Пушкин». И все смотрят: «Ира, а теперь давай серьёзно». Но это правда. «Евгений Онегин» — магия. Под него засыпают любые младенцы, независимо от страны и языка. Невероятный ритм.



Просматривая ваши соцсети, я заметила, что вы часто пишете ручкой в обычной тетради.

Я очень люблю писать от руки карандашом. Это как кто‑то любит читать бумажную книгу: у тебя активизируются сразу все органы чувств, ты воспринимаешь запах, у тебя возникает тактильное ощущение.

Я пишу тезисно, кусочками: чья‑то фраза, неожиданный твист. И только потом переношу в компьютер. Когда я на курсах для начинающих говорю, что писать от руки полезно, это правда: запускаются механизмы, которые помогают выйти на правильную волну. Но я пишу просто потому, что мне нравится, как карандаш шуршит и как бумага пахнет.

И да, у меня есть определённый калибр ручки. Я нашла её сто лет назад и теперь смотрю на маркетплейсах: вдруг они исчезнут. Такой вот новый страх — не гречка, а ручки.

Вообще, я такой запойный, фанатичный писатель. Недисциплинированная в том смысле, что не сижу с одиннадцати до шестнадцати. Нет. Если я пишу, то 24 часа, лишь бы история появилась. Так, «Двойную тень» я написала за два‑три месяца. А потом я никогда ничего не исправляю — боюсь сломать этот мир, который появился.

Над чем вы работаете сейчас?

Новый роман будет называться «Ложечку за маму». Это история о том, как свекровь похищает свою невестку.

Идея пришла из реальной истории, однажды рассказанной на кухне. Благодаря ей появляется роман про образцовую свекровь, которая решает выбрать себя. И про невестку, которая терпеть её не может, но бежит за ней в пижаме без телефона, чтобы спасти семью. Всё идёт не так, конечно. Вываливается много скелетов. Будем смеяться, обязательно поплачем. Влюбимся во всех этих ужасных людей.

Вы говорите, что работаете на «индустрию счастья». В новой книге будет хеппи-энд?

Всегда. Я никогда не оставляю своего читателя. Я всегда повторяю, что у меня хеппи‑энд. И даже если я кого‑то ненароком убила, хороший редактор объяснит: это была единственная возможность. И вас оправдает.

Книжка — это волшебство. Даже «Металлорежущие станки» — это волшебство. Поэтому, кстати, я считаю, что искусственный интеллект — нечестно. Слишком хрупкая грань, где инструмент превращается в подделку. Когда история не приходит, а ты создаёшь её из палок и пилок с помощью нейросети — это уже не творчество. Это амбиция. А я работаю на индустрию счастья.

Источник