Поэт и критик Марина Марьяшина: «В последнее десятилетие русская поэзия начала нащупывать новые тропки, сворачивая на незнакомую территорию — за пределами боли»

Главный редактор сетевого литературного журнала «Альдебаран», поэт, прозаик и критик Марина Марьяшина — новое и яркое имя в современной литературе. Родившаяся в 1997 году в городе Муравленко (Ямало-Ненецкий автономный округ), она сделала одной из основных своих тем русскую провинцию, «глубинку», но без романтической ностальгии — «провинция Марьяшиной — это пространство экзистенциального озноба». Также в ее поэзии критики отмечают культурный фон Тютчева и Мандельштама, Ходасевича и Ахматовой, Бродского и Рыжего, «густую насыщенность реминисценциями и ощущение жизни в мировой (или по крайней мере российской) культуре как у себя дома». В ближайшее время готовится к выходу ее третья книга стихов «Люцерна».

— На днях в блоге «Вопросов литературы» написали, что в слове «люцерна» заложена особая космогоническая двойственность. Это кормовая трава, принадлежащая земле и скоту, однако ваша поэзия активирует ее скрытый латинский корень LUCERE — светить, и не просто этимологическая игра, это акт восстановления разорванной связи между вещью и ее идеей. Согласны ли с такой трактовкой?

— Если учесть еще одно значение: у древних греков люцерна — трава бессмертия, свет жизни. Да, это растение не обладает люминесцентными свойствами, но для меня ядро смыслов названия складывается из коннотаций «лечебная» и «светить». И тут вспоминается множество религиозных текстов, где врачевание связано с выходом из темноты. Но было бы опрометчиво заявить, что моя книжка будет обладать «терапевтическим эффектом». Скорее, она стремится оттолкнуться от бесконечного уточнения деталей внутренней темноты, перестать их рассматривать.

— Критики отмечают, что сегодня поле силы современной поэзии смещается в сторону регионов: новый провинциализм — это новый эпос. С чем связываете «региональный поворот» в поэзии?

— Русская поэзия только в последнее десятилетие, на мой взгляд, начала нащупывать новые тропки, сворачивая на незнакомую территорию — за пределами боли. В попытках переплавки сложных ощущений, таких как фрустрация или тоска, мы преуспели. А вот как работать, не сводя смыслы к одному и тому же метафизическому сквозняку, остается большим вопросом. «Региональный поворот», мне кажется, не совсем «региональный». Это просто поворот. И в столицах, и на периферии сейчас появляются авторы, которые могут писать на основе мифологии родных топосов то, чего раньше невозможно было представить. Дело в том, что человек в принципе изменился. Его ментальность.

— В какой момент это произошло?

— По моим ощущениям, само время разделилось на до и после. Ковидная изоляция и целый ряд известных политических событий научили нас смотреть на мир не из большой реальности, одной на весь социум, а поодиночке. Так, мне кажется, метамодерн в России и настал полностью. Были и до этого, в силу характера, поэты и прозаики, которые писали и формировались, не ориентируясь на большую литературу. Но поворот от романтической ностальгии случился еще и потому, что наконец настало время (тоже в силу разных причин), когда многие, в том числе пишущие, поняли: их глубинные чувства, их боль от невозможности сказать открыто о «счастливом» детстве (у советского ребенка, если отец пьет, это не значит, что ему плохо, например) — вообще-то и есть их подлинное и главное. То, что не дает нормально жить во взрослом возрасте. Тут не до ностальгии — тут разобраться пытаешься, чтобы просто жить.

Сейчас приходят поэты, которые очень по-разному работают с региональным мифом. Но не он верховодит речью, а все же внутреннее переживание. Так и скажем: провинция становится внутренней. Как и Москва. И они уже не как у Пелевина.

— В вашей поэзии находят фон Тютчева и Мандельштама, Ходасевича и Ахматовой, Бродского и Рыжего. Вышеперечисленные поэты — ваши любимые? Как менялось с возрастом ваше отношение к ним?

— Любимые, но не только они, конечно. Тютчева не любила всю школу. Казался нудным и холодным. И очень полюбила в институте, когда вчиталась и пожила на свете. Это, пожалуй, один из первых поэтов, развивавших психологическую линию в лирике.

Рыжий, наоборот, волновал всю юность, да и сейчас кажется наиболее близким по духу и мироощущению (по стилю — едва ли). Когда я прочла его «Роттердамский дневник» на первых курсах Лита, поразилась: та же сквозящая из быта тоска, та же способность очаровываться всякой ерундой и тосковать даже тогда, когда все вроде бы хорошо. Я почувствовала с этим человеком родство и часто тихонько говорила с ним про себя — просто о жизни. Сейчас ему на смену пришли другие фигуры для внутреннего диалога, но иногда Борис Борисович возвращается.

Иосиф Бродский был и остается одним из любимых поэтов со школы. Но уже тогда, класса с десятого, била себя по рукам, чтобы не подражать. Он очень заражает, и иногда не чувствуешь, как подступает его речь вместо своей.

Странно, что из женщин назвали Ахматову, а не Цветаеву. Ахматову уважаю, но чувствую эмоциональную дистанцию по отношению к ее стихам.





— Подкупает ваше «ощущение жизни в мировой (или по крайней мере российской) культуре как у себя дома». Реминисценции и внутренние рифмы приходят в ваши стихи сами собой?

— Сами собой. Но это же естественно, мне кажется. Все внешние звуки и смыслы откладываются у нас в бессознательном. А поэтическая речь их вынимает на свет. Иногда и сам не знаешь, откуда к слову пришлось то или иное выражение. Так и в стихах само наворачивается. А специально все эти реминисценции и аллюзии чтобы в текст вшивать, это каким психом надо быть?! Ну, или какой объем памяти постоянно задействовать. У меня столько нет.

— Какие «задачи» ставит ваша поэзия сегодня?

— Разные. Глобальных — никаких. Наверное, основная задача — развиваться. Воспитывать свой эмоциональный интеллект, чтобы смочь, например, видеть снег, коконом оплетающий фонарь, даже когда стоишь ночью на ледяной платформе, потому что сел не в ту электричку. Или дерево под окном, которое в закатный час вдруг вспыхивает, как соляная лампа.

Сейчас мне хочется оттолкнуться от собственного прошлого и дать речи просто быть — наблюдать за миром без оценок и ярлыков. Просто писать. Потому что это как будто дает оправдание жизни. Или, правильнее будет сказать, удовлетворение.

— Вопрос вам как редактору и издателю. Можно ли сказать, что журнал «Альдебаран» разделил вашу жизнь на до и после?

— Да. Мы втроем с Марией Волковой, ныне выпускницей Литературного института, и Артуром Новиковым, аспирантом Лита, довольно долго вынашивали идею создания нового электронного литературного журнала. И в 2020 году он появился. Надо сказать, поддержка электронного ресурса требует очень много времени. Но все это ради того, чтобы находить авторов вне литпроцесса, приглашать поэтов, кто активно печатается в периодике, и совмещать публикации тех и других на страницах «Альдебарана».

— А что дает такой синтез?

— Происходит обмен между этими двумя литературными слоями, существующими, в общем-то, параллельно. Возникает поле диалога, где обе стороны обогащают друг друга. И мне всегда очень интересно за этим наблюдать.

В каждом номере открываем два-три новых имени. Скоро выйдет 12-й выпуск, так что мы совершили больше 30 литературных открытий. Может быть, это скромная цифра, но все-таки... С гордостью могу назвать несколько имен, для кого «Альдебаран» стал, по сути, стартовой площадкой в большой мир литературы. Это, к примеру, Елена Перминова из Ростова-на-Дону. Очень интересный автор, сейчас уже в «Просодии» и на «Полутонах» публикуется. Мы познакомились в 2024 году на фестивале имени Михаила Анищенко в Самаре, разговорились, ей на тот момент было уже 36 лет, она никогда нигде не публиковалась. А ведь это полностью состоявшийся автор со своим голосом. Вскоре у нас вышла подборка Перминовой «Камышовая речь».

Из мэтров у нас печатался Денис Осокин. Сначала он сказал, что ничего нового для журнала нет. А мы на это ответили, что подождем. И вышла подборка «Скаты», мы полностью перепечатали его небольшую редкую книжечку. Рада, что удалось завлечь и драматургов, Николая Коляду и Ярославу Пулинович. Я бы очень хотела увидеть в нашем журнале Ольгу Юрьевну Ермолаеву, но все не решаюсь попросить ее прислать что-нибудь.

— Я правильно понимаю, что гонораров у вас нет? Как же тогда стимулировать маститых авторов?

— Да, у нас абсолютно безгонорарное издание. Я просто прошу поддержать наш проект. Если в журнале будет звезда, обязательно прочтут и того, кто опубликован рядом. Таким образом, у авторов, только-только входящих в литпроцесс, появляются читатели. Из малоизвестных, но талантливых поэтов мы не так давно напечатали Владимира Гладких и Михаила Хворостова. Вышел потрясающий рассказ Дмитрия Пучкова (не Гоблина) «Красная незабудка». Дмитрий прямо-таки русский Стивен Кинг, хотя, возможно, это громко звучит. Но я прорыдала над текстом несколько дней, рассказ очень жесткий.

— Какими видятся перспективы «Альдебарана»?

— Я очень надеюсь, что нам не надоест его делать. Что он останется таким же разнообразным в плане материалов — поэзия, проза, драматургия, критика.





— А теперь вопросы Марьяшиной-критику. Интересных книг много. Как выбираете, на кого отозваться рецензией?

— Уже около двух лет являюсь критиком в журнале «Знамя». Через Бориса Кутенкова познакомилась с Ольгой Балла, она прислала список тех книг для рецензирования. Конечно, на интересные тексты хочется откликнуться. Бывает и наоборот, когда кажется, что автор мне не близок вообще никак, но мне интересно понять, почему он занимает определенное положение в литпроцессе, почему его читают. К примеру, мне был непонятен феномен Григория Князева. Мне казалось, что у него очень простые стихи. Лирический герой там максимально приближен к поэту, мне это импонирует. С другой стороны, налицо такая наивность, которая мне не близка. Градус страдания в князевской поэзии таков, что текст достигает юродского света. И я плакала над новой книгой Гриши.

Люблю находиться в сократическом диалоге с автором, на которого отзываюсь. Задаюсь вопросами: а почему здесь так, а почему тут не так, почему автор публикуется на известных и авторитетных площадках, а мне он не близок, что со мной не так? (Улыбается.)

— Попрошу кратко ответить: о чем новая книга Мирославы Бессоновой?

— Стихи же — ни о чем. И эта книга тоже ни о чем — в хорошем смысле. «Наступит праздник» — многослойная книга. Видно взросление за очень болезненным отказом от разных иллюзий. Пространство памяти для лирического субъекта становится тюрьмой, из которой он, с одной стороны, даже и не хочет выходить. А покидая ее, хочет поскорее вернуться. Мирослава очень хорошо работает со звуком. Есть небанальные рифмы. То есть идет смысловой и звуковой поиск одновременно. Что довольно сильно перекликается с поэтикой Дениса Новикова и Александра Переверзина, этакий неоакмеизм. В целом получился очень герметичный сборник. Но хочется, чтобы поэт Мирослава Бессонова начала прокладывать новые авторские дорожки.

— У кого учится критик? У другого критика? Или набивает шишки самостоятельно?

— Да, сначала у другого критика. Первое время я рецензировала книжки, которые выходили у Евгения Степанова. Он присылал мне их и просил что-нибудь написать. Я отзывалась и думала, что пробую себя как критик. Но эти тексты были, по сути, ученическими. Да и сейчас, думается, мой критический аппарат еще в процессе становления. И надеюсь, этот процесс никогда не закончится.

Мне интересны сразу несколько критиков: Елена Погорелая, Валерия Пустовая, Ольга Балла, Борис Кутенков, Михаил Вистгоф, Елена Сафронова, Ирина Кадочникова.

— А ведь многие сегодня говорят, что критики у нас нет...

— Они неправы. Наоборот, критики существуют как раз только сейчас — яркие, независимые, компетентные. А в советское время критики были скорее серыми кардиналами от литературы.

Когда я беру сборник стихов какого-то поэта, мне интересно узнать как можно больше об авторе: как он двигается, какие у него мимические реакции, читаю интервью с ним, смотрю фотографии в соцсетях. Да, для меня это очень важно. Мне нужно понять, почему конкретно этот человек конкретно это написал. А советские критики, по-моему, только и делали, что отслеживали «вредоносные элементы» в творчестве.

Почему я сказала, что критика только сейчас и есть? Потому что только совсем недавно появилась возможность пропускать чужой текст через себя с двух сторон одновременно — и человеческой, и поэтической. Ты словно примеряешь на себя линзу другого, приобретаешь зрение другого. Современный критик уже не критикует, и это классно. Он дает возможность читателю увидеть интересную книгу. А автору — посмотреть на себя с новой стороны.

— Секундочку, как это критик не критикует? Признайтесь, насколько вы жесткий критик, по десятибалльной шкале?

— Ноль. Я не жесткий критик.

— Разве? Навсегда запомнил вашу формулировку на семинаре в Химках: «Я не вижу в этом тексте поэтического вещества». Разве это не жестко?

— В Химки приезжало немало графоманов. И тут уже некая жесткость включается, да. Приходится нести отрезвляющую функцию. Потому что не всем надо писать стихи. А некоторые долго заблуждаются и делают какую-то фигню.

Я не пишу разгромных рецензий на слабые книги. Это не мой жанр. Мне это неинтересно. Я просто отмечаю для себя, что автор — несостоятельный.

Проведу такую параллель. Если ко мне подвалил пьяный, я его выпну от себя подальше, не хочу контакта никакого. Я критик, избегающий ссор.

— А по-моему, это оксюморон!

— Ну, пусть так. Значит, я — оксюморон.

— У меня еще несколько вопросов. Премия «Лицей» — про эмоции или про рациональный подход к жизни?

— О, какой сложный вопрос. Когда участвовала в «Лицее» в 2020 году с прозой, было удивительно, что прошла в длинный список. Хотя прекрасно понимала, что я уже состоявшийся автор и могу кому-то нравиться, а кому-то нет. Решила продолжить подаваться. А дальше как будет, так и будет. И в 2024-м прошла в шорт-лист со стихами. Загадала, что призерами станут Дьяконов, Бессонова и я. Подборки у этих двоих были действительно очень классные, была готова порадоваться за ребят. Но премии получили совсем другие люди, а Жене с Мирославой дали только спецпризы. Я тогда очень удивилась.

Такое же удивление возникло и в этом сезоне. Когда выиграли совсем юные авторы. Я стояла на сцене на Красной площади, и в момент оглашения итогов «Лицея» в поэзии внутри меня как будто рухнул шкаф — тыдыщ!

— Кто из тезок вызывает у вас сильные эмоции?

— Два поэта, Марина Цветаева и Марина Кудимова. Цветаевой я была заражена все школьные годы. В ее дневниках я увидела мыслителя, тонко чувствующего жизнь вокруг. Считаю Цветаеву своим первым поэтическим учителем. И Кудимова для меня — учитель. Занималась у нее в семинаре на всероссийском слете молодых поэтов «Зеленый листок». В стихах Марины Владимировны ощущается мощный гуманистический стержень.

Еще две Марины — очень интересные личности, Влади и Басманова, музы Высоцкого и Бродского. Вообще, очень люблю Высоцкого, всего почти знаю наизусть и часто цитирую в речи.

— Какого памятника не хватает в Москве, по-вашему?

— Поэтессе Ксении Некрасовой. Ее стихи звучат сегодня очень современно. Это большой поэт, который мало изучен. А ведь ею восхищалась Ахматова...

Также мне очень нравится поэт Вениамин Блаженный. В советское время его не печатали, публикации начались в конце 90-х. А вскоре Елена Фролова стала писать песни на его стихи.

— Есть мнение, что в литературу лучше входить поколением. У вас есть внутреннее ощущение наличия сообщества поэтов возраста 30+?

— Я не зумер и не миллениал. Я где-то между этими поколениями. Потому что росла и формировалась в среде, где застряли 90-е — в маленьком сибирском городке.

Хотя по мироощущению я скорее миллениал. Но в то же время эмпатически понимаю зумеров. Мы хорошо находим общий язык, но все же я к ним не принадлежу.

Вообще, я не делю поэтов на разные поколения. У меня есть друзья-литераторы зрелого возраста. Одному из них, прозаику, 71 год, живет в Германии. Дружу я и с поэтами чуть старше себя: Григорием Медведевым, Борисом Кутенковым, Антоном Васецким, Павлом Тришкиным. Очень интересно поговорить и с Михаилом Вистгофом.

— Мы с вами беседуем в ходе «Феня-феста» в усадьбе Ильи Кочергина в Рязанской области. Кого хотели бы увидеть там в обозримом будущем?

— У Ильи, прекрасного писателя, собрались очень открытые, душевные люди. Погладила коня, присмотрелась — у него глаза такие интересные, вокруг зрачка белок есть, оказывается, как у людей. Рада, что встретила классных авторов — Нацентова, Кадочникову, Погорелую, Орлову. Познакомилась вживую с Майкой Луневской. Все отлично выступили на фестивале.

Хотелось бы, чтобы все нынешние участники приехали через год. А с ними поэты Александр Переверзин, Михаил Дынкин, прозаик Михаил Елизаров. И было бы здорово, если бы согласились приехать музыканты. Например, лидер группы «АукцЫон» Леонид Федоров.

— Марина, будем считать, запрос в небеса отправлен.

Досье «Культуры»

Марина Павловна Марьяшина — поэт, прозаик, критик. Окончила Литературный институт имени А.М. Горького (2020). Печаталась в журналах «Знамя», «Новый мир», «Юность», «Кольцо А», «Prosodia», «Нева», «Дон», «День и ночь», «Плавучий мост», «Формаслов», «Пролиткульт» и др. Автор двух книг стихотворений — «Капсула шума» (2020) и «Помимо зрения» (2024). Лауреат международных форумов «Фермата» (2017) и «Золотой Витязь» (2019), лауреат литературной премии «Двенадцать» (2019). Лауреат Всероссийского фестиваля имени Михаила Анищенко, победитель конкурса портала «Год литературы» «Все счастливые семьи...» (2024), победитель IX Всероссийского конкурса молодых поэтов «Зеленый листок» и Волошинского конкурса, лауреат фестиваля «Русский Гофман» и премии имени Андрея Дементьева (все — 2025). Дважды финалист премии «Лицей» (2025, 2026). Живет в Москве.

Фотографии предоставлены Мариной Марьяшиной

Источник