Ежик русской школы: как Юрий Норштейн изменил мировую анимацию

15 сентября 85-летие отмечает художник, одухотворивший рисованный мир.

За 65 лет творческой работы Юрий Норштейн создал около 80 сказочных минут, изменивших вселенную мировой анимации. По единодушному признанию великих коллег — Миядзаки и Петрова, Макларена и Плимптона, — на полюсе Норштейна сошлись все параллели и меридианы. .. Причем самым неожиданным образом — как если бы осенний листок угодил в отлаженный механизм, произведя неповторимый отпечаток. Задним числом этому явлению присвоили заимствованный у Станиславского эпитет «анимационное переживание», подразумевающий запечатление каждого кадра и всей картины как оттиска собственного «я» в духе русской актерской школы.
Зарождению «анимационного переживания» предшествовали ученичество у ведущих мэтров «Союзмультфильма» Ивана Иванова-Вано и Федора Хитрука, увлечение мерцающим игольчатым экраном Александра Алексеева, а также внимательное чтение Сергея Эйзенштейна и дерзкая мечта о преодолении гравитации плоскостного изображения и схематизма рисунка, рамок жанров и запросов эпохи.

Окончив двухгодичные курсы при «Союзмультфильме», художник-мультипликатор Норштейн с 1961 года поучаствовал в создании более полусотни рисованных и кукольных картин: «Варежки» и «Чебурашки», «Каникул Бонифация» и «38-ми попугаев»... Режиссерским дебютом стала юбилейная лента Юрия Норштейна и Аркадия Тюрина «25-е — первый день», фильм-плакат, приуроченный к 50-летию Октябрьской революции и производивший ритмический коллаж первых картин советских живописцев.
Следующей значимой работой стала иконописная «Сеча при Керженце», сделанная совместно с Ивановым-Вано в технике многоярусной перекладки. Первой совместной сказкой с постоянным соавтором и женой, художником-аниматором Франческой Ярбусовой были «Лиса и заяц», а в 1974-м вышли «Цапля и журавль», открывшая зрелый этап самобытного творчества.
Рабочим инструментом тандема стал увенчанный кинокамерой станок. Под ней перемещались стекла с фонами и персонажами, создающие глубину и объемность перспективы и оживляющие образы многослойной игрой мерцающих акварельных светотеней. Непредсказуемые эффекты диктовали концептуальный поиск, по-новому актуализируя концепцию «плазматичности» Эйзенштейна, провозглашавшую способность анимированных образов преодолевать скованность формой и становясь чем угодно, утверждать «первичное всемогущество» становления. По мысли Эйзенштейна, «плазматичность» образных метаморфоз является оригинальным языком анимации. Однако становиться — не означает пребывать.



Ощущение рискованной утраты себя в «чем угодно» послужило лейтмотивом экранизации сказки Сергея Козлова «Ежик в тумане». Ключевым персонажем главного шедевра Норштейна стал не Ежик, а туман. Его мерцающую субстанцию можно трактовать как становление и распад, протовещество и сумерки души, образ взросления или мытарств в смертной сени. Сам Норштейн определял туман как творчество, в котором рождается искусство и проявляются образы... Что ничуть не противоречит прочим трактовкам, а лишь укрупняет их полемический масштаб, превращая неисповедимый путь Ежика к Медвежонку в главное приключение мировой анимации — по крайней мере для 140 авторитетнейших коллег автора, в 2003-м назвавших «Ежика в тумане» лучшим мультфильмом всех времен.
Впрочем, для многих таковой явилась и последовавшая «Сказка сказок», в которой Норштейн применил «переживательный» метод для автобиографической рефлексии. А в 1981-м он задумал экранизировать гоголевскую «Шинель», дабы пройдя сквозь туман творчества, приблизиться к его истоку. Шли годы, замысел и хронометраж ленты разрастались, и Юрий Борисович все сильнее увлекался «белыми пятнами» гоголевского сюжета, «прорехами жития» и эмоциями Акакия Акакиевича, укутываемыми материализующейся, согревающей и баюкающей «шинелью».
Автору оставалось лишь бесконечно сшивать и перешивать эту вселенскую шинель или же, сорвав волшебный покров, уничтожить таящегося под ним «тоже человека». И эта трагическая, почти полувековая дилемма не может разрешиться иначе, чем божественным чудом. Однако же и для Юрия Борисовича Норштейна нет ничего невозможного.



Историк кино Александр Шпагин:
— Анимация Норштейна была потрясением, ведь до него никто не догадывался, что мультик может уводить в состояние транса, гипноза, открывать нам иные миры. Никто не погружался в пространство сна и первым проводником в мир подсознания стал «Ежик в тумане». Это было нечто потрясающее — ощущение зыбкости и хрупкости мира, по которому проходит герой, превращалось в нечто религиозное, в путь самопостижения. Помню, в детстве, включив телевизор, я простоял весь мультик открыв рот: что это такое...
Особенно потряс финал: Медвежонок что-то рассказывает, лапами машет, а Ежик его не слушает, сидит завороженный тем, что с ним произошло. Он сам до конца не понял, какой новый путь прошел, какой духовный опыт получил, он превратился в очень серьезного персонажа, которого раньше анимация просто не знала. По сути, он стал существом, наделенным мыслящей душой, стал человеком... Но что это значит? Не случайно следующий фильм Норштейна «Сказка сказок» по структуре напоминал «Зеркало» Тарковского, воплотившего на экране метафизическое состояние сознания.
Креативный директор Московского музея анимации, режиссер, сценарист и художник Кирилл Поликарпов:
— От души поздравляем юбиляра и радуемся тому, что каким-то мистическим образом 15 сентября 2006 года был образован и наш Музей. Юрий Борисович всегда почитал нашего вдохновителя Леонида Ароновича Шварцмана, и у нас есть экспонаты Юрия Борисовича...
Что такое мультипликация? Это оптическая иллюзия. Когда ты находишься один на один со своим замыслом и у тебя есть только свет, фильтры и, конечно же, талант. Его не сотворит набор разнообразных плагинов, компьютерные программы и шаблоны ИИ. Анимация — это то, чем ты дышишь, и поэтому она трогает других. Самое сложное — придумать нечто из ничего, вынуть из небытия идею, образ, привести ее на суд зрителя, и Норштейн — человек, способный создать наш мир собственными руками. И тепло рук чувствуется даже через экран. Их невозможно ничем заменить. Особенно в технологии перекладки — самой сложной, где любая погрешность или неточность заставляет откатиться исходную точку и начинать все сначала.
Фото: Кирилл Зыков/АГН «Москва», Сергей Киселев/АГН «Москва», Александр Авилов/АГН «Москва», Дмитрий Белицкий/АГН «Москва»

Источник