Альбионский мечтатель: Герберт Уэллс и его «Брунгильда»

Как-то незаметно миновал у нас юбилей Герберта Уэллса — 160 лет со дня рождения было в конце сентября. Ну, во всяком случае я не видел, чтобы где-то кто-то вспомнил. Может, не туда смотрел. Я в принципе так называемой фантастикой не очень интересуюсь.

Зато на днях вышел перевод одного из его поздних и так называемых реалистических романов — «Брунгильда». Раньше не переводился. Так что давайте все-таки пару слов об Уэллсе.

Что остается от великого писателя? То есть — в массовом сознании, как фон жизни? Обычно это какой-то один-единственный мем. Толстой? Каждый знает: Анна бросилась под поезд. Достоевский? Ну это Раскольников старушку топором зарубил. Горький? А был ли мальчик? Не так уж много, но не так уж и мало на самом деле. От тысяч других не остается и такой мелочи. Писатель пишет тома и тома — Уэллс одних романов написал сорок штук, — и тут вот в чем фокус: если сила воображения писателя достаточно велика, то среди плодов этого воображения останется что-то. Тома будут постепенно погружаться в толщу времени, в его археологические слои, а какой-то поплавок останется болтаться на поверхности даже тогда, когда эпоха окончательно скроется из вида. В принципе, если от писателя какой-то мем остался, то его уже можно считать безоговорочно великим. (Отметим в скобках: это может случиться, даже если писатель на самом деле плохой.)

Осталось ли что-то от Уэллса? Конечно. Вот хотя бы что марсиане на Землю напали. И ходили тут, такие большие железные ведра на длинных ногах. Типа как в «Звездных войнах». Кто-то читал «Машину времени», кто-то «Человека-невидимку», кто-то еще что-то — так или иначе всякий что-нибудь у него да читал. Редкая удача для писателя — когда его читают через сто лет. Уэллс еще и стоит в пантеоне как отец-основатель научной фантастики. Ну, это для тех, кто в теме.

Сам Уэллс, как это часто бывает, славой писателя-фантаста тяготился. Жанр казался несерьезным, развлекательным, детским. Как тут пасти народы? Настоящий писатель должен писать реалистическую прозу. Вскрывать пороки общества, бичевать, направлять, указывать вот это вот все. Всю вторую половину жизни Уэллс писал реалистическую прозу, она-то и потонула в эпохе первой. «Брунгильда» — один из таких вот, реалистических, романов. Написан в 1937 году. Уэллсу на тот момент 71 год. Главный герой — писатель, который мучается тем, что публика принимает его вовсе не за того, кто он есть на самом деле. Ну, понятно. А главная героиня переживает перерождение из викторианской дамы в модерновую эмансипе. Что если женщина вовсе не обязана всю свою жизнь связать с одним-единственным мужчиной, что если ей можно быть сначала с одним мужчиной, а потом с другим? Шокирующая мысль. То ли для 1937 года, то ли для 71-летнего писателя. Поймите меня правильно, я вовсе не хочу иронизировать. Но не получается, извините.

Тут Уэллс сам настрадался. Всю жизнь бегал от одной женщины к другой и жаловался — все хорошие, со всеми душевная близость, но все фригидные, как полено. Что ж, они и в самом деле были, хм, травмированные, эти женщины из мелкой буржуазии начала века — Фрейд не даст соврать, всю жизнь их изучал. 

И да, Уэллс был плоть от плоти этой среды. Он был фантастически одаренным человеком, которому не повезло родиться в отупляющей и унизительной среде нищего английского мещанства — но повезло вырваться из этой среды, чудом. Обрести свободу, распахнуть кругозор, стать собеседником великих. Уэллс мог позволить себе мечтать. О мире без войн, о торжестве гуманизма, об усовершенствованном человечестве.

Среда, в которой Уэллс родился и вырос, научила его людей скорее презирать. Забитые, зашоренные, тупые, мелочные. Как с такими строить идеальное общество? А строить надо — эпоха модерна требует, к ней не подъедешь на кривой постструктуралистской козе. В общем, понятно: строить новое общество будут лучшие люди — образованные, культурные, ученые. И желательно англичане. Как сам Уэллс.

И кстати, какое общество-то будем строить? Само собой, социалистическое, какое ж еще. Правда, Маркса Уэллс не просто не признавал — терпеть не мог. Неизвестно, читал ли он Маркса, но почему-то считал, что тот учит классы общества ненавидеть друг друга. Так бы они жили душа в душу, делить нечего, но Маркс... Да и вообще никаких классов в природе не существует, есть просто люди — хорошие и плохие, умные и глупые. Так вот хорошие и умные должны... И социализм обязательно настанет, сам собой. Просто капиталистическое общество постепенно, шаг за шагом переродится в социалистическое, эволюционирует — без всяких там катастроф, войн, революций и прочей крови.

Ясное дело, русская революция в эту картину мира не очень-то вписывалась. Но так ведь и страна-то все-таки немного того, варварская. Впрочем, культурные и образованные люди не должны презирать варваров, они должны ими интересоваться. И Уэллс искренне интересовался. В 1922 году поехал в Россию. С Лениным поговорить, ну и вообще. За несколько коротких статей с впечатлениями о поездке получил аванс в тысячу фунтов — бешеные по тем временам деньги.

Получилась книга не книга, брошюра — «Россия во мгле». Для нас она во всем наследии Уэллса имеет особенное значение — все же одно из немногих и сравнительно непредвзятых свидетельств иностранцев о революционной эпохе.

Многие думают, что и так знают, что там, в этой книжке, читать не обязательно. И так понятно — во мгле и во мгле, что еще надо. Между тем тут проблема перевода. In the shadows — это вовсе не «во мгле» на самом деле. Тут не непроглядная мгла, тьма, накрывшая что-то великое и прекрасное. Тут скорее дымка, облако пыли, которое повисает, когда обрушивается что-то громадное и ветхое. Гарь, оставшаяся на месте пожара и еще не рассеянная ветром.

«Википедия так и пишет» — что «Россия во мгле» полна жесткой критики советского правительства, но это, как водится, ложь, вранье и провокация. С чего бы тогда эту книжку так любили и так много раз переиздавали в Советском Союзе? Даже экранизировали. Стоит потратить полтора часа на то, чтобы эту книжку прочитать, — она развеивает огромное количество мифов. И, что особенно забавно, развеивает их не какой-то там апологет большевиков, а скорее наоборот. Буржуазный утопист, английский мещанин, сверхуспешный, на сегодняшние деньги, системный либерал.

Четвертая глава этой брошюрки — еще один мем, пусть локальный. «Кремлевский мечтатель». Это про Ленина. Уэллс пересказывает свой разговор с ним в Кремле.

И опять тут misunderstanding. Потому что ведь и так понятно: мечтатель и мечтатель. Мечтает о чем-то несбыточном, как все марксисты. Хочет утопии, а это ведь очень вредно — мечтать о чем-то, чего и быть не может. Ну, это если не читать. А что на самом деле?

А на самом деле Ленин рассказывает Уэллсу о плане ГОЭЛРО. Так и так, мол, через пять лет построим электростанции и запитаем города с фабриками. Это, конечно, невозможно, пишет Уэллс. Ни в Германии, ни во Франции, ни в Англии такого нет, а тут — Россия, да еще и во мгле. Ясное дело, Ленин — мечтатель, хоть и прекрасный.

Получается, что великий фантаст мог представить себе эволюционное перерождение капитализма в социализм, мог представить себе мир во всем капиталистическом мире и даже мировое правительство, состоящее из умных и культурных джентльменов, вообще многое мог себе представить, а воплощение в жизнь плана ГОЭЛРО — нет, не мог.

Ну и кто тут мечтатель?

Фото на анонсе: РИА Новости. Фото вверху: Александр Щербак/ТАСС

С любезного разрешения издательства «Яндекс Книги» предлагаем вашему вниманию отрывок из романа «Брунгильда, или Образ без прикрас».





Поздно ночью Брунгильда, воспылав охотой к научной компаративистике, оглядела себя в зеркале спальни — представ перед собой в наряде Евы, такой, какой ее создал Бог. Она сравнила свою безупречную бледность и утонченные формы с буйным наплывом округлостей, смелых изгибов и переизбытком яркого румянца, коими привыкла щеголять леди Цитерея.

— Скрытая красота для него ничто, — сказала она живой Венере перед собой. — Для него только напускной образ имеет значение. Только неискренняя игра! Но ты, впрочем, сама его выбрала. Ты за ним замужем.

Она посмотрела в поникшее лицо перед собой, затем повернулась, тихо подошла к двери и заперла ее очень осторожно и бесшумно — чтобы он точно к ней не зашел. Этого она никогда прежде не делала — и чувствовала, что уж теперь-то будет поступать так довольно часто.

Вернувшись к зеркалу, она еще немного себя поизучала.

— Я красива, — вынесла вердикт она. — Но какой мне от этого был прок? И какой от этого прок сейчас? Я думала, жизнь будет прекрасной, а вышла... вот такой. Такая вот шутка. И все попутное — тоже шутка. Шутка за шуткой.

Она медленно, рассеянно облачилась в белую пижаму из шелка. Спать ей ничуть не хотелось. Она раздвинула шторы, подняла гардину и оглядела залитый луной сад. Он был похож на театральную сцену — пустую театральную сцену, расчищенную для любви.

Любви? Все желают любви, о да, — и все разочаровываются.

Ее любовь началась прекрасно. Но почему-то долго не прожила. Почему-то любовь ее растворилась в привычках и условностях. Почему так вышло? Ее ли это вина? Она так не думала. Все могло сложиться иначе. Долгое время казалось, что вот-вот — и станет по-другому. И вдруг, сейчас вот, без всякой видимой причины, стало очевидно: по-другому не будет уже никогда, до самого конца всего.

Вот в чем суть.

Она отвернулась от лунного света. Ей не нравились собственные мысли. Господи, да она просто жалеет себя! Еще чего не хватало. Может, подумать о чем-нибудь другом? Но почему-то не получалось ни о чем другом думать. Может, почитать? У нее же есть какая-то книга… Ну конечно, вон она — лежит на столе. Роман Альфреда Пестрикса!

Может, это просто развлекательное чтиво. В любом случае, и самую глупую историю прочесть — лучше, чем сейчас продолжать думать о себе.

Она читала мистера Пестрикса два часа. Он написал чрезвычайно многословную, на ее взгляд, историю о скованных обстоятельствами, разбитых ударами судьбы людях. Ее так и подмывало назвать этот текст разбухшим. Люди эти жили, как оказалось, и в Лондоне, и за городом; «утлой деревней» автор величал не какое-то место как таковое, а саму жизнь. Все эти несчастные персонажи вступали в несчастные союзы — и тем заключали друг друга в еще более унылую кабалу. Мечты мучили их сверху, похоть и дикие страсти — снизу. Они подгоняли себя под приличные требования Тесной Деревни. Они ушибали бедные головы всякий раз, когда поднимались на ноги; спотыкались и падали, стоило им коснуться земли. При помощи этих проекций Пестрикс явно изливал личные страдание и недоумение; время от времени срывался в ту «грубость», каковую читатели находили характерной для него — и довольно-таки забавной. Стиль казался неотшлифованным, но чтение будоражило. Такое — как бы это получше сказать? — неровное. Какие-то части текста проглатывались на ура, будто мясные комочки в постной похлебке, какие-то вызывали отклик в душе; от одних и в сон потянуть могло, но другие заставляли сердце биться чаще.

Она прекрасно знала, как проза становится неровной, если ее слишком долго писать. Как слишком «полированные» романы оказываются полны сырых мест и сюжетных дыр. В своей роли сочувственной помощницы и подстраховывающей машинистки ей много раз приходилось видеть это — и молчать. Пестрикс явно пытался втиснуть в повествование больше, чем его манера рассказчика могла донести. Он использовал несуразные, неподходящие слова, так что рисуемые им картины подчас напоминали не живопись, а мозаику. Он явно недоволен был тем, как передает мотивы своих персонажей. Он сам не был в них до конца уверен — и не мог увериться в том, что читатели ухватят и поймут его посыл. «Он мечется, — подумала Брунгильда, — как кошка, застрявшая головой в коробке. Отчаянно пытается донести что-то поверх всех слов. Но хотя бы не притворяется. Ни разу за всю книгу не притворился! И не вышел из положения с видом человека, все уладившего, хотя на самом деле не улажено ничего... Он стремится проникнуть в суть вещей — и под нее. Он ищет некое сверхчувство, не довольствуясь поверхностностью; ему плевать, как вещи выглядят, — он хочет знать их суть. Конечно, в этом есть своего рода непристойность...»

Она задумалась в этом направлении, затем произнесла вслух одно слово — потому что хотела его услышать, попробовать на вкус:

— Фасад!

«Да, мистер Пестрикс, — подумала она, — иногда вы находите верное слово. Точное слово — среди уймы прочих. Среди множества других, никуда не годящихся».

Она положила книгу на столик рядом с собой и замерла на миг, сидя в постели, не решаясь погасить свет. Взглянула на запертую дверь — и прислушалась.

У Роуленда была привычка открывать двери очень тихо — может, он подходил к ее двери, но нашел ее запертой. Он вполне способен прийти к ней за утешением, несмотря на все вечерние демонстрации. Такое уже случалось. И если он повернул ручку — ох!..

Но, может, сегодня он не нуждается в утешении.

Может, та сцена при луне все уладила для него и он просто спит себе, счастливый.

Как часто она вот так прислушивалась к тайнам Роуленда и к тому, что он может делать в другой комнате, что может чувствовать там без нее!

Уж точно не может быть этот человек лучше, чем кажется!..

За этими двумя дверями, возможно, в этот вот миг обретается настоящий Роуленд.

Возможно, фасад, как сброшенная одежда, висит сейчас на спинке стула.

Иногда, когда он спал, в его наружности проступало что-то ужасно беспомощное, совершенно непритворное, чуточку глуповатое и очень, очень, очень родное и манящее.

— Не будь дурой, Брун, — сказала она себе и замерла неподвижно почти на минуту. — Спокойной ночи, человек-фасад, — прошептала она, решительно щелкнула выключателем и зарылась плечом в подушку.

Оригинальный проект  «Яндекс Книг». Книга вышла в электронной и аудиоверсии по подписке в «Яндекс Книгах». Аудиокнигу озвучил актер «Мастерской Брусникина» Илья Барабанов. Бумажную версию выпустили «Подписные издания», в серии «Переводы Яндекс Книг». 

Источник