Невмешательство как идеологема: какое идейное наследие оставила нам советская фантастика?

Леа Руж[1]

Ни для кого не секрет, что многие люди смотрят на коммунизм через призму советской фантастики и видят так, как его в своё время нарисовали или Ефремов, или Стругацкие. В общем-то это понятно: классики марксизма подробного в картинках описания коммунизма нам не оставили, а советская фантастика оказала большое идейное влияние и на её современников, и на тех нынешних левых, кто интересуется теорией. В каких аспектах это влияние было положительным, а в каких — негативным, вопрос уже второй, но, как показывает изучение истории философии, даже неверные идеи давали часто своего рода трамплин, чтобы добраться до идей куда более прогрессивных.

Разбор идейного наследия советских фантастов — важная и обширная тема, которую никак нельзя осветить в рамках одной статьи. Здесь я хочу рассмотреть только один важный идейный аспект — представление, что высокоразвитая коммунистическая цивилизация по этическим соображениям якобы не должна вмешиваться в дела цивилизаций, не достигших некоего нужного, с точки зрения этой цивилизации, уровня развития. Авторами этой идеологической концепции являются братья Стругацкие. В своих произведениях они представили ситуацию, где с одной стороны имеется развитая коммунистическая Земля («мир Полдня»), обладающая высокими технологиями, в том числе возможностью быстрых межзвёздных перелётов, а с другой, земляне открывают человеческие цивилизации, не достигшие столь высокого уровня развития, находящиеся на стадии эксплуататорского общества. И земные наблюдатели из коммунистического мира могут внедряться в такую цивилизацию, маскироваться под местных жителей, но ни в коем случае не должны серьёзно вмешиваться в тамошние социальные процессы – якобы неизбежный вред от такого вмешательства заведомо перевесит возможную пользу. (По мере развития цикла и самого мира Полдня детали этого подхода менялись, но в целом суть его оставалась именно такова).

Таким образом, по Стругацким этический императив для коммунистической цивилизации заключается в невмешательстве в дела эксплуататорских обществ, как бы ни было велико желание сделать это, чтобы прекратить творящийся кровавый кавардак. Противоречие между желанием вмешаться и наложенным сверху запретом на всякое сколько-нибудь существенное вмешательство лежит в основе конфликта (и даже названия) одной из самых известных книг братьев Стругацких — «Трудно быть богом». Большинство советских читателей следили за перипетиями сюжета и переживаниями главного героя, но не особенно задумывались над вопросом, а были ли правы те, кто дал историку, внедрённому в общество позднего средневековья, такие инструкции? Ведь Румата, каков бы он ни был как личность, не сам придумал, что вмешиваться всерьёз ему нельзя (максимум полномочий — незаметно изымать из местного общества тех прогрессивных людей, которым угрожает гибель): он подчинялся правилам Института Экспериментальной Истории. Сами составители правил и инструкций остаются за кадром, в тексте лишь иногда встречается аргументация в их пользу, и читателю остаётся только верить на слово, что оные деятели сформулировали идеологически верное решение — ведь раз они живут при успешно построенном коммунизме, значит, не могут ошибаться ни в вопросах идеологии, ни в законах исторического материализма. Ну а из сегодняшнего дня всё это уместнее трактовать как идеологические установки самих авторов, на момент написания «ТББ», видимо, искренне считавших себя коммунистами-оттепельщиками, но фактически катившихся под уклон и докатившихся в итоге до самого правого либерализма.

Надо отметить, что отнюдь не все советские фантасты разделяли позицию братьев Стругацких по вопросу невмешательства. Во Вселенной Ефремова межзвёздные перелёты затруднены, да и контактировать друг с другом могут только цивилизации высокого технического уровня — другие просто не смогут «услышаться» в просторах космоса. Однако вмешательство коммунистической цивилизации с целью исправления ситуации на планете, где царит инферно (то есть творится жесть), с точки зрения коммунистической Земли не только возможно, но и необходимо. В самом тексте книги «Час Быка» Фай Родис прямо говорит, что их экспедиция — не единственный случай такого вмешательства: например, учёных, практиковавших неэтичные эксперименты или напрямую использовавших науку в преступных целях, по законам Великого Кольца наказывают запретом заниматься наукой и высылают на отдалённые планеты.

Другой советский фантаст Снегов в своей трилогии «Люди как боги» тоже обеими руками за вмешательство и помощь отстающим цивилизациям. Устами своей героини Веры Гамазиной он говорит об этом прямым текстом: «Вспомни очень важный период в жизни Земли — начало второй половины двадцатого века. В мире тогда существовало несколько социалистических государств, окружённых враждебными капиталистическими гигантами Европы и Америки, а в Африке и Азии нарождались новые государства. Эти молодые государства, недавние колонии, нищие, неграмотные, часто и полудикие, отчаянно нуждались в срочной помощи — и разве им отказали в ней? Разве социалистические государства не протянули им дружескую руку? И разве этим социалистическим государствам не было много труднее, чем нам сейчас? Над ними нависала не гипотетическая, а вполне реальная угроза военного конфликта, умирающий капитализм грозил им атомным нападением, его можно было сдержать лишь силой, а не уговорами. И им, тогдашним социалистическим государствам, надо было работать для своего народа, заботиться о его подъёме. Ресурсов на всё не хватало, приходилось отрывать от необходимого, а не дарить от избытков, — они шли на жертвы, но помогли молодым народам. Думаю, и в те времена находились свои Ромеро, которые вопили, что нужно плюнуть на всех нуждающихся и думать лишь о себе. Но их не послушались, этих древних Ромеро, — и это было счастьем для человечества, что не послушались. Так действовали наши предки в сложных условиях своего времени. Почему мы должны действовать иначе? Разве мы хуже их? Разве наши возможности меньше? Мы продолжаем, а не отрицаем великое дело наших предков. Вот чем я опровергну аргументы о ресурсах!».

Упомянутый в этой речи Павел Ромеро, супруг Веры, как раз стоит на позиции, что заботиться коммунистическое человечество должно только о себе, тратить ресурсы в первую очередь на себя, а остальные уж как-нибудь сами. Рассуждения, очень характерные для интеллигенции тех лет, проливавшей моря слёз над ресурсами, потраченными на помощь всяким там просоветским режимам. Впрочем, надо отдать Павлу Ромеро должное — он, в отличие от Стругацких, хотя бы не лицемерит, говоря, будто вмешательство и помощь пойдут заведомо во вред получателям; его эгоистичный антропоцентризм откровенен. А уж сам автор всем ходом повествования показывает, что Ромеро не прав — да в конечном итоге тот и сам меняет свою позицию. Вообще, переход небезнадёжного персонажа на правильную сторону — довольно частый момент у Снегова, но в данном случае нам важно то, что правильным подходом Снегов считал вмешательство и помощь (пусть и с оговоркой, что местным тоже надо засучить рукава).

Правда, в некоторых более поздних произведениях Снегова встречается ситуация, когда вмешательство коммунистических землян чревато проблемами: есть разумные или полуразумные виды, и они не просто каннибалы, но и вымирают без каннибализма, если попытаться его пресечь. Во-первых, это повесть «Драма на Ниобее», где нибы (местная раса) нуждаются в мясе, но травятся любым другим мясом, кроме полученного от своего вида — и они время от времени совершают жертвоприношения, подобно ацтекам. Во-вторых, это повесть «Четыре друга», в которой фигурируют полуразумные, но крайне агрессивные гарпы с планеты Гарпия, не могущие размножаться без каннибальства. Однако и в этих случаях автор смотрит на вопрос с оптимизмом, уверенный, что постоянно развивающаяся наука способна найти пути решения таких проблем, да и в любом случае подобные ситуации рассматриваются им как редкое исключение, а не правило.

Ещё один советский фантаст Казанцев, не по делу осмеянный Стругацкими в повести «Понедельник начинается в субботу», тоже был активным сторонником вмешательства в дела других цивилизаций с прогрессорскими целями. В одном из самых известных своих произведений — трилогии «Фаэты» — тема прогресса и связанных с ним возможных опасностей занимает центральное место. В описанном автором мире существовала планета Фаэтон (в книге она названа Фаэной) с цивилизацией индустриального уровня, технически даже более развитой, чем земное человечество 1960-х годов. Например, у неё имелись продвинутая космонавтика со способными к самообеспечению космическими станциями, автомобили с водородными двигателями и искусственное мясо, выращиваемое в чанах. На Фаэне не было соцстран; там шла борьба между двумя державами, одна из которых представляла собой фашистскую диктатуру, вторая — буржуазную демократию. Как нетрудно догадаться, дело закончилось войной, уничтожившей планету. В результате часть фаэтов оказалась на Земле, где скатилась на первобытный уровень, а часть — на Марсе, где события пошли иначе: новоявленные марсиане поселяются в пещерах, кормятся продукцией оранжерей и всё тем же искусственным мясом, сохраняют и развивают технику и строят весьма аскетичный коммунизм. Однако у марсиан держится культурный запрет на ядерную энергетику, а это блокирует развитие космонавтики, ведь компонентов топлива для химических двигателей взять на Марсе негде. Но главное, цивилизация потомков фаэтов не имеет социального опыта построения коммунизма, у них самих коммунизм был построен от нужды в специфических условиях, и потому их неуверенность насчёт последствий вмешательства в земные дела выглядит несколько более оправданной, чем в мире Полдня Стругацких. Там-то был накоплен опыт не только земной истории, но также истории других человеческих и нечеловеческих цивилизаций, но использовать этот опыт земные коммунары не собирались. Впрочем, к теме Полдня вернёмся позже.

В «Фаэтах» же Казанцев выражает авторскую позицию через главного героя второй части трилогии, марсианина Инко Тихого, который считает, что долг коммунистической цивилизации — помогать братьям по разуму, в том числе чтобы не допустить ядерной войны. В отличие от Стругацких, вроде бы стоявших на ортодоксальной позиции классического истмата (согласно ей, для построения социализма требуется предварительное прохождение капиталистической формации, которая создаст промышленную базу и породит пролетариат), Казанцев исходил из того, что строительство социализма можно начинать с любого уровня развития. Более того, чем раньше приступить к делу, тем лучше, потому что более раннее начало социалистического строительства может привести цивилизацию в коммунизм раньше, чем наука дошла бы до появления ядерных технологий, в капиталистическом мире угрожающих цивилизации гибелью.

Конечно, в трилогии Казанцева есть своя специфика: автор верил в реальность палеоконтакта, поэтому Инко Тихий прогрессорствует не где-нибудь, а на древней Земле, куда прилетел на старой ракете, оставшейся от первых поселенцев на Марсе. Сперва он с товарищами отправляется с культурной миссией к предкам ацтеков, но первый блин вышел комом — остаётся лишь легенда об Инко как о Кетцалькоатле. Однако даже фатальная неудача не обескураживает Инко Тихого и его друзей, и они предпринимают новую попытку, учтя предыдущие ошибки. И, о чудо, эта попытка оказывается удачной — у них получается государство инков, странную социалистичность которого наука шестидесятых годов не знала как объяснить. (Теперь мы знаем, что дело в протоклассовой реакции).

С точки зрения матчасти роману Казанцева можно предъявить массу претензий: знаний о доколумбовых цивилизациях Америки у автора было явно недостаточно, попадаются у него даже географические ляпы. Но мы сейчас говорим не об этом, а об идейном посыле трилогии. А заключается он в том, что все проблемы, связанные с объектами прогрессорства, для самих прогрессоров в принципе преодолимы — ведь они же по определению находятся на более высоком уровне развития. Непреодолимой стеной для Инко Тихого оказалось лишь сопротивление его собственного общества, испугавшегося возможных последствий развития технологической цивилизации на соседней планете. Сограждане Инко прямо утверждали, что у землян «сердца ягуаров», и те могут прилететь на Марс с войной. Возможно, на этот сюжетный ход повлияла нехорошая ситуация советско-китайского раскола, который мог привести к войне (роман писался в период с 1968 по 1971 год), однако при чтении «Фаэтов» создаётся ощущение, что соплеменники Инко мыслят так, точно начитались книжек Стругацких. Хотя, конечно, влияние тут обоюдное: идея невмешательства потому и раскручивалась Стругацкими так активно, что уже в шестидесятые годы была очень органична новой советской интеллигенции, успевшей вырасти в тепличных условиях советского общества и боявшейся куда менее культурного и образованного (по историческим причинам) населения Третьего мира. Да, Казанцев, как и его романное альтер-эго Инко Тихий, шёл против этого течения, но подобных им людей среди интеллигенции было слишком мало, чтобы повлиять на положение дел. Так что когда Инко Тихому в конце концов запретили летать на Землю, он со своей возлюбленной и соратницей лёг в анабиоз.

Однако автор показывает историческую правоту Инко, обрисовав затем последствия принятого марсианами решения. На Земле в конечном счёте построен коммунизм, хотя и понятно, что если бы Инко и его товарищам не ставили палки в колёса, это произошло бы быстрее и многих бед удалось бы избежать. А вот решившая не помогать землянам марсианская цивилизация постепенно деградировала в своих пещерах, отказавшись даже от выходов на поверхность. Раз под запретом космонавтика, то не нужна и астрономия. (Глядя на современный мир, начинаешь подозревать, что Казанцев станет здесь невольным пророком). Пробудившийся от анабиоза Инко Тихий с ужасом смотрит на то, во что превратились его соплеменники, которые уже и сами готовы смотреть на него как на бога. Кстати, мысль, что коммунистическая цивилизация, отказавшаяся от помощи другим, и себя обрекает на деградацию, присутствует и в трилогии Снегова, но так как там эта угроза не реализуется, то звучит она несколько слабее.

В какой-то мере единомышленником Стругацких в вопросе невмешательства из советских фантастов можно считать разве что Кира Булычёва — но он на этой концепции так уж сильно внимание не акцентирует, а просто раз за разом использует её в качестве сюжетного обоснования. Надо объяснить, почему, хотя космос кишмя кишит разумными цивилизациями, люди на Земле не знали о них до XXI века (или не знают обитатели какой-то другой неразвитой планеты) — апеллируем к невмешательству: мол, нарушение естественного развития слишком опасно. А если хочется, чтобы герои вмешались и кому-то помогли — тогда оказывается, что как раз на этой планете естественное развитие было тем или иным способом нарушено, а в такой ситуации вмешиваться можно. Например, в «Подземелье ведьм» изначально нельзя было передавать земные технологии аборигенам для самообороны ввиду принципа невмешательства в естественный ход вещей; но потом, когда выяснилось, что данная планета является своего рода экспериментальным полигоном для другой цивилизации, это ограничение сразу отпало. Или взять цикл про Алису. В повести «Конец Атлантиды» застрявшие на станции под океаном пришельцы с планеты Крина, лишившиеся связи с родным домом, не имели права раскрывать себя, пока земляне не выйдут в космос; но когда это стало возможным, присвоившая себе диктаторские полномочия начальница экспедиции Гера из своих личных соображений стала превентивно уничтожать сторонников контакта. А в следующей повести, «Город без памяти», земляне уже сами не опасаются вмешиваться в дела на Крине: так как там не настоящий феодализм, а последствия рукотворной катастрофы, то можно помочь кринянам вернуться на тот уровень развития, который был у них прежде. В общем, позиция несколько двойственная, но как бы то ни было, Булычёв тоже не накручивал вокруг принципа невмешательства такой сильной моралистики, как братья Стругацкие.

А большинство позднесоветских фантастов проблему вмешательства в таком виде практически не рассматривали. У них или нет инопланетян, или они сами прилетают с дружественными или враждебными целями (например, у Мартынова), а в подобной ситуации опции невмешательства для землян заведомо не существует. Зато можно обнаружить пример, когда интересующую нас проблему затрагивает писатель из-за пределов чисто фантастического цеха — Чингиз Айтматов, у которого в романе «И дольше века длится день» ситуация инвертирована. Прилетели разумные человекоподобные инопланетяне, владеющие сверхсветовыми скоростями, устроили на экскурсию на свою планету советскому космонавту и американскому астронавту, после чего обратились через них к правительствам СССР и США с целью установления контакта, выразив также готовность поделиться своими технологиями. Но оба правительства категорически отказываются от контакта, требуют невмешательства в дела своих государств и даже возвращаться домой космонавту и астронавту запрещают. Причём Айтматов искренне уверен, что высокоразвитые инопланетяне так вот и пойдут на поводу у не желающих общаться правительств СССР и США, а не попробуют, допустим, связаться с кем-то из Движения неприсоединения. Да, у тех не было своих представителей на борту космической станции, но кто сказал, что для цивилизации, освоившей сверхсвет, это единственный способ контакта? Не говоря уже о варианте, который описал польский фантаст Станислав Лем в романе «Фиаско», когда попытки прилетевших на планету Квинта землян навязать ей контакт против воли местных властей закончились уничтожением добрыми исследователями местной цивилизации. Впрочем, пример Айтматова показывает, насколько въелась в позднесоветское культурное поле концепция невмешательства — она стала казаться если не универсальным этическим императивом для любой высокоразвитой цивилизации, то по крайней мере чем-то таким, что оная цивилизация заведомо поймёт, примет и будет неукоснительно уважать.

А из ранней советской фантастики вспоминается «Аэлита» А. Н. Толстого, и этот пример довольно показателен. В самом деле, ни интеллигенту Лосю, ни уж тем более прошедшему Гражданскую войну красноармейцу Гусеву не приходит в голову мысль о неэтичности вмешательства в дела чужой цивилизации, или что этим якобы можно навредить или нарушить её самобытное развитие. Они ещё помнят, как в Гражданскую войну вполне себе вмешивалась Антанта (собственно, без этого вмешательства полновесная гражданская война и не состоялась бы), да и вообще, во времена откровенного колониализма и империализма мысль не трогать какую-то территорию, чтобы на ней всё осталось как есть, выглядела откровенным абсурдом. Когда завершился раздел мира и начался его передел, автоматически подразумевалось, что любой кусочек постараются захапать себе все, кто только сможет до него дотянуться, поэтому «не лезть куда-то» попросту означало оставить это другим претендентам. ...огичным же образом смотрели на территории ближайших планет, поэтому европейским фантастам казалось самим собой разумеющимся, что вскоре таким же образом начнётся делёж территорий на Венере и Марсе. В таком контексте для советских людей отказываться от революции там, где есть возможность её сделать, выглядела несусветной глупостью.

Ознакомившись со всеми этими поучительными примерами, вернёмся к творчеству Стругацких и изучим их взгляды на невмешательство подробнее.

После написания «Трудно быть богом» Стругацкие снова подступились к этой теме (надо отметить, одной из своих любимых) в конце 1960-х годов, в романе «Обитаемый остров». Там они опять пытались доказать, что непродуманное вмешательство в дела другой цивилизации, ещё не достигшей коммунистической стадии, может привести к негативным последствиям. Стоит заметить, что главные герои обоих произведений, нарушающие принцип невмешательства, действуют в том или ином смысле хаотически, поэтому представленные ситуации можно сравнить напрямую. И кажется, что в «Обитаемом острове» братья стали натягивать сову на глобус ещё сильнее, чем в «Трудно быть богом». Там-то Румата своей вспышкой ярости в финале навредил главным образом самому себе, а смерть и разрушение, оставленные им после себя — всего лишь капля в море того безумия, что творилось в Арканаре и без его активного участия. Да и вообще, в «ТББ» многое крутится вокруг чувств главного героя, к которым авторы, с одной стороны, относятся с пониманием, отчасти их разделяют — но в то же время считают, что нельзя идти на поводу у своих чувств, потому что стоило Румате им поддаться и пойти крошить врагов, как это тут же обернулось для него жизненным крахом. Даже в само требование к внедрённому «быть богом» вкладывается и требование эмоциональной отстранённости, способности быть выше «мирской суеты», чего Румата и не выдержал. И в этом тоже выражение авторской позиции. Как только начинаешь действовать под влиянием эмоций — обязательно окажешься неправ, пусть сами эти эмоции трижды оправданные.

В «Обитаемом острове» ситуация подаётся под другим углом. Прежде всего, главный герой Максим Каммерер попадает в дела прогрессорства случайно. Он в одиночку путешествует по космосу, открывая и описывая неизвестные ещё планеты, но, опустившись на очередном объекте исследования (планете Саракш) и отойдя от корабля, вдруг обнаруживает, что корабль уничтожен. Он оказывается на Саракше без особой подготовки и вообще в одних шортах. (Стругацкие считали, что люди будущего будут такими суперменами, что смогут выходить в подобном виде на незнакомые планеты; более того, Каммерер демонстрирует и другие сверхспособности в виде устойчивости к радиации или выживания после расстрела благодаря регенерации. Природа такой устойчивости обосновывается лишь в поздних книгах цикла некой процедурой биоблокады, которой коммунары подвергаются во младенчестве). В отличие средневековой планеты, где находится Арканар, на Саракше — индустриальное общество в состоянии ядерного постапокалипсиса, и самым главным злом Страны Отцов (государства, куда попал главный герой) выглядят башни-излучатели, которые по ходу ежедневных сеансов облучения зомбируют большинство населения, а интеллектуально устойчивому небольшому меньшинству причиняют крайние физические страдания. Почти до самого конца стремление Максима Каммерера уничтожить треклятые башни выглядит оправданным в глазах читателей, но под конец авторы приготовили и герою, и читателям сюрприз. Оказывается, на планете, не нанесённой на звёздные карты, уже много лет действует земной резидент (Рудольф Сикорски по прозвищу Странник), и рамках его общественно-политических планов башни являлись необходимым и меньшим злом, гарантирующим выживание данной страны и в особенности её обороноспособность против главного зла планеты, Островной Империи — а тут вдруг объявился какой-то сопляк и всё порушил. (Как и почему на не нанесённой на звёздные карты планете оказался земной резидент — вопрос отдельный и крайне спорный, но в данном случае важно, что если бы резидента не было, то выставить Максима Каммерера хоть сколько-то неправым в ситуации с башнями никак бы не получилось. Поэтому, чтобы обосновать зло от вмешательства, авторам приходится притягивать за уши такое вот маловероятное обстоятельство).

И вот рассуждения Странника, что-де «земля не родит» вследствие радиоактивного заражения, врачей нет и так далее, а потому даже мерзенькое фашистское государство с мучающими людей излучателями есть куда меньшее зло, чем тот хаос, который воцарится при их уничтожении, вне контекста могут выглядеть убедительными. Особенно из нашей современности, более органичной постоянному поиску и выбору меньшего зла, чем тепличная позднесоветская реальность. Однако всё разбивается о более глобальный контекст — есть же ведь Земля Полдня, у которой куча ресурсов, но которая ни продовольствия, ни врачей, ни технологий не пришлёт и тем более власть в свои руки брать на Саракше не будет. Она вам не Куба! Но читатель уже загипнотизирован концепцией невмешательства и пройдёт мимо данного обстоятельства, даром что Странник явно обладает бо́льшими полномочиями, чем земные агенты в Арканаре, и может влиять на местную ситуацию куда заметнее. Арканарские же прогрессоры, в свою очередь, вспоминали, что в начале своей деятельности имели право только наблюдать и даже права незаметно кого-то спасать не имели. То есть простое наблюдение в мире Полдня постепенно выросло в понятие «прогрессорства», но сама концепция невмешательства стоит непоколебимо — как мы увидим далее, Стругацкие даже такую ограниченную эволюцию раз за разом преподносят читателю как что-то очень сомнительное, чего лучше бы избежать.

Вообще, ...из всего цикла Полдня наводит на мысль, что даже когда Стругацкие субъективно считали себя коммунистами, они были уверены, что средние люди докоммунистического мира для коммунизма не годятся в принципе (то есть даже не могут быть перевоспитаны). Годятся только интеллигенты, и то без гарантии. Поэтому первым шагом от полного невмешательства к прогрессорству стало разрешение спасать интеллигентов, чем и занят в Арканаре Румата. А на Саракше земной резидент создал для местных интеллигентов уютный мирок, где те могли предаваться творческому труду, не думая о том, что творится рядом, стоит только выйти из их убежища с приятной творческой атмосферой. Подопечные Странника совершенно чужды тому, чтобы идти учить и лечить народ, как это делали народники в XIX веке, чужды они и тому, что двигало Че Геварой в его борьбе (а он говорил, что «истинным революционером движет великая любовь»).

Кстати, есть версия, что в виде арканарского революционера Араты Горбатого братья изобразили карикатуру на Че Гевару. Так это или не так, сказать сложно; Арата — явно собирательный образ, а в таком случае вычленить отдельных прототипов бывает затруднительно. Но в любом случае, идейно Стругацкие с Че Геварой были не согласны. Мол, негодных для коммунизма людей нельзя тащить в коммунизм, а то… а что такого страшного может случиться, в самом деле? Что может быть хуже, чем кровавый средневековый кошмар Арканара, выходящий даже за нормальные средневековые рамки, или Саракш с радиоактивными пустошами, властью Неизвестных Отцов и любителями устраивать геноциды из Островной Империи? Нормальной аргументации авторы ведь не дают — на этот счёт есть только философствование Руматы, риторически восклицавшем: «Стоит ли лишать человечество его истории?». (Между прочим, это выглядит как полемика с Марксом, который утверждал, что лишь с уничтожения эксплуатации только и начнётся подлинная история человечества; эксплуататорские общества — лишь его предыстория).

Чтобы ответить на этот вопрос, нужно немного копнуть мировоззрение братьев и найти причины персонально их идейного движения от коммунизма к антикоммунизму. Специфика Стругацких довольно очевидна — это элитизм в отношении интеллигенции. С их точки зрения, интеллигенты — самые ценные люди, самые лучшие, только они двигают прогресс и годятся для коммунизма. А что отличает интеллигента от неинтеллигента? Умственный труд, стремление к знаниям? Да, но не только. Уже в позднем СССР возникло представление, что интеллигента отличает от остальных не просто знания, но специфическое воспитание. А этот момент очень важен. К знаниям можно приобщить и взрослого человека, а вот воспитание — какое в детстве и получил, такое и получил, поменять самому уже нельзя. Больше того, Румата в той же философской беседе упоминает даже теоретическую возможность «реморализации» арканарцев посредством излучения со спутников — но, очевидно, это рассматривается как некий «неправильный» суррогат, не годящийся в подмётки правильному воспитанию в детстве.

Эта тема в творчестве Стругацких тоже сквозная, выходящая даже за пределы «полуденного» цикла. Но мы выходить не будем, чтобы не перегружать текст. В мире Полдня воспитанию придают огромное значение, детей воспитывают в специальных интернатах специально подготовленные учителя (точнее, Учителя — с обязательной заглавной буквы), главная задача которых — не столько дать знания, сколько именно сформировать личность воспитанника и раскрыть в нём присущий ему талант. Именно таланту придаётся огромное значение, куда бо́льшее, чем собственно знаниям. Братья-фантасты исходили из того, что правильно воспитанная личность, уважающая труд и знания, сама потом этих самых знаний наберётся, в том числе и во взрослом возрасте; хотя, конечно, способность Максима Каммерера за несколько дней впитать себя содержание целой библиотеки местного учёного выглядит неправдоподобно даже при суперпамяти землянина.

Тема воспитания и таланта теснее всего сцеплена с прогрессорской в книге «Жук в муравейнике», одном из последних произведений цикла о Полдне (1979). Весь конфликт завязан там на следующую ситуацию. Есть такой Лев Абалкин, у которого имеется талант зоопсихолога — но этот талант ему реализовать не дают из-за якобы паранойи спецслужб (это отдельная длинная история — специфика происхождения Абалкина заставляла подозревать в нём потенциальную марионетку неизвестной сверхцивилизации) и на всякий случай держат подальше от Земли. Абалкин вынужден работать прогрессором, а отношение к ним в мире Полдня на тот момент уже прохладно-настороженное, примерно такое же, какое у позднесоветской интеллигенции было к сотрудникам спецслужб или милиции — считается, что на такой работе, где приходится иметь дело с грязью, невозможно самому остаться чистым. На прогрессорской работе (в той самой Островной Империи) Абалкин срывается, тем более что гибнет его товарищ и руководитель, и незаконно бежит на Землю. Ну и дальше следует изрядно надуманная история, в рамках которой постаревший Максим Каммерер и Странник (тут уже Экселенц) стараются Абалкина найти и остановить, а тот стремится сделать именно то единственное, что заставляет подозревать в нём инопланетную марионетку. В финале Экселенц вынужденно убивает Абалкина, что и усугубляет кризис прогрессорства как института и отношение к нему землян.

Важную роль в сюжете играет бывший Учитель Абалкина, который очень сожалеет, что не сумел в своё время найти путь к сердцу своего подопечного, хотя именно это Учитель в мире Полдня делать и обязан. Также в книге действует бывшая подружка Абалкина по интернату Майя Глумова, которую Лёвушка в своё время лупил по шее и вообще третировал — а она чувствует себя чуть ли не виноватой, что тоже, как и Учитель, не сумела подобрать к нему ключик. Вообще, что Лев Абалкин, что Майя Глумова ведут себя совсем не так, как должны бы вести себя идеально сформированные опытным педагогом личности, и если относительно первого это ещё можно объяснить педагогическим провалом, то в случае Майи такое объяснение не проходит: у их Учителя (Майя училась у него же) был только один провал, всех остальных он вроде сформировал как надо — во всяком случае, он сам так оценивает свою педагогическую практику. Но Майя разделяет типичный для позднесоветского времени псевдопатриархальный предрассудок, будто мальчики-подростки — это такие буйные и непредсказуемые существа, к которым надо «искать подход» и которые выражают свою любовь тем, что лупят или дёргают за косички, а до менее деструктивных форм выражения своих чувств додуматься сами не способны. Понятно, когда такого рода предрассудки передавались в семьях, но откуда такие представления у девочки коммунистического мира XXII века, личность которой к тому же должна была быть идеально сформирована квалифицированным педагогом? Тут братья-фантасты что-то явно не додумали. Зато из этого момента видно, что под правильным формированием личности они понимали не привитие идеальной этики или глубокого понимания людей, а нечто иное. Что именно? Они сами много раз упоминали важность развития таланта, и тогда всё становится на свои места, если вспомнить ещё об одной мифологеме, идущей с античных времён — мифологеме о тиране, истребляющем таланты.

Был такой античный историк Диоген Лаэртский, написавший книгу «Диоген. О жизни, учениях, изречениях, максимах и афоризмах знаменитых мудрецов, философов». И в ней есть пример переписки двух правителей-тиранов. Молодой Периандр через посланца спросил у более опытного коллеги Фрасибула, как ему укрепить свою власть, а тот в письме ответил ему вот что: «Посланцу твоему я не дал никакого ответа, но повёл его на ниву и стал при нём сбивать посохом и губить не в меру выросшие колосья, и если ты его спросишь, он ответит, что слышал и что видел. Ты же делай, как я, если хочешь упрочить свою распорядительскую власть: всех выдающихся граждан губи, кажутся ли они тебе враждебными или нет, ибо распорядителю власти даже и друг подозрителен».

Если отвлечься от сути дела и брать в расчёт только техническую сторону вопроса, то надо сказать, что в античном полисе такой совет был в какой-то мере действенен в силу двух условий — полноправных граждан было немного, около двух-трёх тысяч, а выдающихся и заметных и того меньше; значит, подобная зачистка политического поля в какой-то мере могла работать. Кроме того у греков была идея калокагатии, то есть что «талантливый человек талантлив во всём». Но уже в сколько-нибудь крупном социуме такое истребление выдающихся работать бы не могло даже технически. Бывают, конечно, люди, которые склонны подавлять таланты в своём непосредственном окружении (обычно такое бывает при нарциссизме и связано с больным самолюбием), но на большие коллективы и структуры это не масштабируется, там личная зависть и вообще личные отношения при отсутствии личного контакта перестают играть роль.

Однако тема «тиран истребляет талантливых» очень популярна среди интеллигенции, так как льстит её самолюбию, да и если вспомнить мифологию троцкистов, они тоже старались изображать дело так, будто Сталин — это «серая посредственность», его сторонники — тоже сплошь серости и не способные к собственной инициативе исполнители, ибо всех талантливых людей «тиран» старается истребить. Хотя мы все прекрасно понимаем, что среди верных сторонников Сталина было не так уж мало талантливых людей, а в троцкисты обычно шли люди с болезненным самомнением, потому что в основном именно такие личности склонны считать прущий из каждой строчки их кумира нарциссизм чем-то нормальным.

Теперь приложим эту мифологему к уже рассмотренным произведениям Стругацких. Несложно понять, что книга «Трудно быть богом» — целиком об этом. Дон Рэба истребляет талантливых даже не потому, что подозревает их в ереси, как это делала реальная инквизиция, а именно за то, что они книгочеи, и этим лучше других. Общество планеты, где находится Арканар, нарисовано братьями в очень характерном облике: есть узкий слой талантливых и хороших людей, но подавляющее большинство — средневековое быдло, совершенно безнадёжное в плане пригодности для коммунизма, обыватели с узким кругозором, которые мало того, что пьянствуют и лупят жён, но охотно вливаются в квазифашистские штурмовые отряды дона Рэбы, занимающиеся истреблением талантов. Впрочем, главное-то даже не в семейном насилии, а в полной их бесталанности: ведь к колотившему свою подружку Майю Льву Абалкину (и даже считавшему её его личной вещью) авторы относятся с куда бо́льшей симпатией, у него же талант зоопсихолога! С их точки зрения, сам по себе ...изм в мачистской форме не так важен, братья и сами были не чужды ...изма, учитывая малочисленность у них женских персонажей (да и те, что есть, прописаны обычно не очень глубоко). А вот талант — то совсем другое дело!

На этом месте возникает ещё одна интересная связка. Если талантливость неизбежно делает человека потенциальной жертвой тирана (кстати, обращаем внимание, что Сикорски убил непонятого и подавленного таланта Абалкина из государственной необходимости — всё та же схема), то из этого следует, что обладатель таланта неизбежно будет противником тирании, а значит, для него никакой «культ личности» окажется неприемлем. (Разумеется, в реальной-то истории есть немало примеров, когда талантливые люди отлично служили тиранам, ну или правителям, которых недовольные классы припечатывают таким образом. В данном случае речь идёт исключительно об интеллигентской мифологии). Тут-то и кроется ответ на вопрос, почему с точки зрения Стругацких нельзя, чтобы земляне в открытую спустились на средневековую планету и стали наводить там коммунистические порядки. Потому что местное население неизбежно примет коммунаров за богов и начнёт их обожествлять — так, как стал обожествлять Максима Каммерера его друг Гай Гаал, попав под влияние излучающей башни. С точки зрения братье-фантастов сама возможность, что вчерашние обитатели средневековья могут начать обожествлять своих спасителей — куда бо́льшее зло, чем когда население веками барахтается в грязи и нищете. «Культ личности», как мы только что выяснили, в схеме Стругацких несовместим с талантами и правильным интеллигентским воспитанием с детства.

Правда, тут мы сталкиваемся со следующим парадоксом. Сталинский путь к социализму (форсированное развитие, а то и прыжки через формации) — то есть некоторая массовая социальная технология, причём включающая вождизм или как минимум власть авторитетных личностей — в этих рамках неприемлема. Развитие обеспечивается культивацией отдельных талантов (при коммунизме — сетью интернатов с волшебными Учителями, которые будут воспитывать интеллигентов, уверенных в собственной талантливости; в эксплуататорских формациях — как получится, но главное, чтобы была какая-то культивация). Только таким людям Стругацкие готовы доверять переустройство общества. Концептуально мы уже на этом месте видим подмену марксизма народничеством, но наши авторы на народнической стадии не задерживаются. Во-первых, народники всё-таки не считали интеллигенцию выше народа, они считали необходимым не только учить и лечить народ, но учиться у него тоже. А во-вторых, и перед братьями, и перед их «образцовыми интеллигентами» немедленно встаёт вопрос — а зачем переустраивать общество? Ведь такого сорта интеллигенты к массам обычно равнодушны, а то и враждебны; так, позднесоветская интеллигенция как раз хотела поднять собственный уровень жизни за счёт остального общества. Эти настроения и выражали братья-фантасты (вероятно, сперва бессознательно, а затем и сознательно), уверяя, что только общество интеллигентов и может быть коммунистическим. Но оно же будет противопоставлено «серым массам»… И о каком же «коммунизме» тогда может идти речь? (А в повести «Гадкие лебеди», стоящей за пределами цикла о Полдне, победившее обывателей некими таинственными и чуть ли не военными средствами общество интеллигентов и вовсе неизвестно какое — коммунистическое ли, нет ли, кто его знает. Главное, что антимассовое). Так что авторы в своей идейной эволюции прочь от коммунизма стремительно пролетают даже мимо народничества и останавливаются на чём-то, что можно назвать «интеллигентским элитизмом».

И действительно, в последнем завершённом романе полуденного цикла «Волны гасят ветер» (1984) Стругацкие возвели ситуацию интеллигентского элитизма в куб, так как там выяснилось, что даже среди правильно воспитанных в интернатах коммунаров только несколько человек на тысячу годятся для перехода на следующий уровень развития. Они становятся люденами, некими сверхразумными существами, которых людям Полдня даже понять не дано. Людены оставляют человечество, а остальным предстоит так и доживать свой век без будущего в своего рода комфортном хосписе. В этом же романе лучше всего видно, что «интеллигентность» на самом деле врождённа. Есть у человека нужный параметр для превращения в людена или нет — чистая генетическая случайность. И тут мы вспоминаем, что и в «Обитаемом острове» невосприимчивость психики к облучению башнями и, соответственно, способность сохранять критическое мышление — тоже генетическая случайность…

Так что если проследить все ступеньки превращения Стругацких из ортодоксальных коммунистов начала пятидесятых годов в правых либералов и социальных расистов, то удивляться в этой инволюции будет нечему. Каждая ступенька по-своему логична. В бумаге не хватает лишь отражения финальной ступени – уже задуманного, но не написанного братьями романа «Белый ферзь» следующего содержания, где «настоящим Полднем» была бы объявлена крайне элитистская система Островной Империи…

Но вернёмся к проблеме поклонения. В «Обитаемом острове» не зря подчёркивается, что обитатели созданного Странником на Саракше интеллигентского уютного мирка невосприимчивы к излучению башен: оно ведь работает так, что создаёт восхищение каким-то другим человеком, вызывает желание ставить его на пьедестал. Кого именно — другой вопрос. По умолчанию это правительство страны, но вот сдружившийся с Каммерером Гай Гаал начинает восхищаться им. Зато «ценящие труд и знания» «интеллигенты по Стругацким» всегда в корне чужды восхищению кем бы то ни было. По мысли братьев, только это способно быть прочной гарантией от культа личности. Причём этот мотив у Стругацких выходит далеко за пределы мира Полдня и встречается на всём протяжении их идейной эволюции — он в наличии и в насквозь коммунистических ещё «Стажёрах», и в весьма артхаусном и диссидентском «Граде обречённом».

Стоит отметить, что даже антисталинист Ефремов смотрел на вопрос несколько иначе. Хоть он и писал, что жажда поклонения должна быть вытеснена жаждой знания, однако он совсем не считал вредным, что лучшие из тормансиан, пришедшие к землянам за знаниями, восхищаются ими и как личностями (особенно много такого восхищения достаётся на долю Фай Родис). Ефремов полагал, что такого рода восхищение получению знаний не помеха. И он прав — получение знаний невозможно, если у учителя нет перед учеником никакого авторитета. Хоть немного уважения перед его знаниями у учеников должно быть, иначе они не смогут у него учиться. (К слову, Ефремов вообще считал жителей Торманса куда менее безнадёжными, чем Стругацкие — обитателей средневековой планеты или жителей Саракша).

Итак, Ефремов допускал восхищение личностью при условии, что это достойная личность. Фай Родис и в самом деле кажется тормансианам богиней. При подходе же Стругацких недопустим не только «культ личности» (неважно, Сталина или его ...ога из другой страны), но и, скажем, культ Че Гевары (и отнюдь не потому, что тот был сталинистом — об этом братья едва ли знали, да и сейчас знают далеко не все), да даже культ собратьев по писательскому цеху несколько сомнителен («Град обречённый» — интересный пример метания мысли если не авторов, то главного героя между стремлением признать особый, надчеловеческий статус интеллигенции и желанием отвергнуть установку памятников кому угодно, даже интеллигентам же). Можно предположить, что Стругацкие на ранней стадии своей эволюции видели за любым признанием достоинства и заслуг какой-либо великой личности риск её обожествления (тем более, что неграмотные латиноамериканские крестьяне порой и в самом деле поклонялись «святому Эрнесто из Игеры»), а на поздней — угрозу сплочения масс вокруг неё, тогда как общество интеллигентов должно быть закрытым и недоступным для масс.

Однако в любой стране реального социализма настоящего или недавнего прошлого обязателен культ героев-революционеров, которые стояли у её основания, культ многочисленных героев и борцов, павших в сражении за неё — и это нельзя убрать, не разрушив при этом социализм, потому что подобного рода культ служит различению добра и зла и отражает здоровую человеческую способность испытывать благодарность. Собственно, всю перестройку шла сплошная атака на советских героев с остервенелым желанием «разоблачить» каждого из них. И это происходило (и нередко даже удавалось довольно легко) по той причине, что в позднем СССР уже сформировался слой «интеллигентов по Стругацким» с мировосприятием особого рода, для которого любые примеры героизма и самопожертвования были как нож острый. Рядом с таким героем они слишком явно чувствовали свою ничтожность, и больное самолюбие жгло их изнутри. В доперестроечные времена такие люди были вынуждены таиться и мимикрировать, но в перестройку оторвались по полной программе. А начинается-то всё с «отрицания нездорового культа» — потому что слишком часто его отрицают персонажи, которых не культ раздражает, а именно личность…

(Идея, что нельзя допустить, чтобы прогрессируемые принимали пришельца с другой планеты за бога, встречается и у других авторов. Одной из ошибок, которые признаёт за собой Инко Тихий у Казанцева — это то, что они с товарищами выдали себя за богов перед ацтеками. При основании государства инков они уже назвались перед местным населением «братьями по Солнцу»; впрочем, на результат это повлияло не сильно — в реальном государстве инков население считало основателей своего государства детьми богов, и при магико-мифологическом мышлении просто не могло быть иначе. Однако, считая обожествление опасным и нежелательным, Казанцев всё-таки главной угрозой и непреодолимым препятствием для прогрессорства это не считал).

Вот тут, собственно, и лежит один из корней явления, когда любое вмешательство рассматривается как зло. Позитивное вмешательство подразумевает благодарность, а Стругацкие считали злом поклонение тем, кому есть основания быть благодарным. Хотя, конечно, концепция «невмешательства как самой идеологически правильной политики» давно живёт самостоятельной жизнью, и не всякий её адепт осознаёт её суть до самых корней. Тем важнее до этих самых корней докопаться.

Безусловно, неприятие интеллигенцией вмешательства со стороны СССР в дела Третьего мира, оказание соцлагерем помощи тем, кто выбрал некапиталистической путь развития, имело и чисто материальную подоплёку — интеллигентам банально казалось, что их обделяют, ведь это они сами, их нужды должны быть в приоритете, раз они считали себя носителями прогресса и самой лучшей частью общества. Кроме того, ситуация могла быть иной, если бы СССР относился к оказанию интернациональной помощи так же, как Куба, где не просто существует культ Че Гевары, но стараются продолжать его дело, где те, кто оказывает помощь другим народам, пользуются в обществе почётом и уважением. В позднем-то СССР такие вещи в основном делались полуподпольно и не афишировались.

Но всё равно, на фоне тех, кто рисковал и жертвовал собой, такой вот уверенный в собственной исключительности интеллигент чувствовал себя неуютно — и моральная идеологема, согласно которой помогать другим не похвально, а дурно, очень ему подходила. Сегодня позиция осуждения вмешательства, даже в левой среде, тоже, видимо, чаще всего связана с сознательным или бессознательным нежеланием кого-либо поддерживать и чем-либо материально поступаться. А какой-нибудь оторванный от реальности левый теоретик может исходить из представления, что последующим поколениям того общества, которое стало объектом прогрессорства, будет обидно, что те сделали революцию не сами, и это создаст конфликтную ситуацию; или что они не будут дорожить теми достижениями, которых добились не сами. Обида, конечно, вредные последствия иметь может, но тут надо проследить, чтобы она не культивировалась в общественном сознании, да и вообще понятно, что совсем без участия местных жителей никакой социализм нигде не построишь. Как это подавать в истории — вопрос второй; вполне можно изложить дело так, чтобы не было поводов для обид и претензий. Но в любом случае, идею невмешательства стоит считать идеологически вредной и выкорчевать её из общественного сознания.

[1] Редактура и дополнения- Александр Хайфиш.

Источник