Защелки бытия: за что дали Нобелевку поэтессе Энн Карсон

«В сложные времена самым важным становится самое ненужное». Так сказала однажды уральская поэтесса Ольга Славникова, имея в виду поэзию. Присуждение Нобелевской премии канадской поэтессе, филологу и переводчице античной литературы Энн Карсон эту мысль подтверждает.

У нас Карсон знают не очень хорошо. Она представительница университетской поэзии, которая непонятна широким массам. После награждения в наших палестинах даже слышались некие критические высказывания из серии «читала, но ничего не поняла», «не запомнила ни строчки».

Все это никак не характеризуют поэзию Энн, поскольку «Нобелевка» — не знак массового спроса. В конце концов мы же не возмущаемся, что премию по физике дали за непонятное изобретение высокоэнергетических астрофизических нейтрино. Ну да, большинству был бы понятнее ершик для сковородок. Ну и что.

В случае с Энн важно понимать, что ее творчество — это «высшая поэтическая математика». Автору 76 лет. Она классический филолог из Канады. (Как справедливо заметил Павел Басинский, для филолога возраст имеет значение, ведь филолог зреет с годами.) Всю жизнь эта женщина честно трудилась над изучением древнегреческой литературы. И мне, как читателю из России, глубоко симпатично присуждение премии ученому. Увы, мы живем в эпоху, когда русская культура подвергается отмене. А вот награждение филолога-классика не отменяет, а утверждает русскую культуру.

Так, например, в своих текстах Энн Карсон обращается и к русскому Серебряному веку, и к Толстому, и к Анне Ахматовой. ..

Интересно проследить и менее очевидные связи. Например, темой научной Энн было творчество поэтессы Сапфо. В одной из первых своих книг «Горько-сладкий Эрос» автор рассматривает различные стихотворения поэтессы и особенно останавливается на знаменитом:

Богу равным кажется мне по счастью

Человек, который

Так близко-близко

Пред тобой сидит, твой звучащий нежно

Слушает голос

И прелестный смех...

Этот текст знаком если не каждому россиянину, то каждому образованному человеку советских времен. Ведь ровно пятьдесят лет назад у Давида Тухманова вышла пластинка «По волнам моей памяти», где звучала песня на эти стихи.

Изначально предполагалось, что Сапфо пишет о ревности. Рассказчик ревнует женщину к некоему мужчине, который стоит перед этой женщиной, «слушает голос» и «прелестный смех». Но Энн предлагает другое прочтение. Она утверждает, что речь как раз не о ревности к мужчине, а о первом чувстве эроса. «Любовь, которой чинятся препятствия — имеет особую власть над человеческим телом», — говорит автор и вводит понятие глюкупикрон. Это слово, придуманное Сапфо, в переводе означает «горько-сладкий» и означает одновременное переживание удовольствия и боли.

Такая трактовка, в свою очередь, дает интересное прочтение уже стихотворения Ахматовой «Было душно от жгучего света, / А взгляды его — как лучи. / Я только вздрогнула: этот / Может меня приручить». Ведь этот текст Тухманов на своей пластинке положил на ту же музыку, что и текст Сапфо, представив слушателю диптих...

Интересно, что бы сказал на это Тухманов и сама Ахматова?

Именно такими диалогами и занимается автор в своем творчестве. Поскольку эта задача уже не филологическая, Энн выбирает форму поэзии, а сама становится кем-то вроде телефонистки, соединяя для разговора настолько далеких поэтов, что трудно себе и представить.

Чтобы понять это, снова обратимся к Сапфо и магии цифр. Сто лет назад в нашей стране творчество Сапфо вдруг стало невероятно популярным. В начале ХХ века русскую литературу как-то особенно проняла строчка поэтессы «Девочкой маленькой ты мне предстала неловкою». Видимо, это было большое стихотворение, но до нашего времени дошел только осколок. Русские поэты восхитились этим осколком и принялись вертеть и так и сяк. Брюсов трактовал его как моностих. Другие авторы использовали в своих текстах как аппликацию. Например, Софья Парнок сделала рефреном к длинному стихотворению, посвященному Марине Цветаевой.

Примерно тот же фокус проделала Энн Карсон в своем произведении «Автобиография красного» 1998 года. Она исследовала текст греческого автора Стесихора о десятом подвиге Геракла, рассказывающий о том, как прославленный герой увел стадо у чудовища Гериона. Как и строчка Сапфо, текст Стесихора дошел фрагментарно, кусками, недостаточными для воссоздания картины в целом.

Карсон берет на себя задачу показать, что это могло бы быть, но не в античном, а в современном прочтении.

В дошедших фрагментах она усмотрела неожиданную подачу. Судя по всему, автор в какой-то степени симпатизировал не Гераклу, а чудовищу Гериону. И это прочтение сродни современной литературной традиции и ее интересу к маленькому человеку. (Напомним, что в современном виде традиция восходит к русской классике и работает до сих пор. Например, современная поэтесса Ирина Ермакова говорит: «Меж небом и землей поэт — единственный защитник маленького человека»).

Автор позволяет себе поэтическую вольность. Переносит ситуацию в наши дни и дает объяснение, почему Гериона могли считать чудовищем. Может быть, он был мальчиком, которого забуллили в школе? Пересказывать текст не буду. Существует википедийная версия, которая звучит отвратительно, как всякая попытка пересказать поэзию языком прозы.

Энн замечает еще кое-что. А именно, интересный поэтический принцип Стесихора, когда автор создает прилагательные. «Прилагательные кажутся довольно невинными добавлениями, но присмотритесь получше. Эти маленькие привезенные откуда-то механизмы прикрепляют каждую вещь в мире к определенному месту. Они — защелки бытия», — пишет автор.

Кто-то ругает автора за «повесточность», но повесточность — не самоцель. Используя современные защелки бытия, Карсон показывает, как бытовое, сиюминутное, повесточное и какое угодно превращается в поэтическое. Вот, например, как описывается сердитая мать Гериона:

Герион видел как за ее красной правой щекой

Раскаляется спираль электрической плитки

В этом сочинении полно прекрасных находок, которые хочется выписывать и цитировать. Скажем, Герион описывает счастливый мир, как мир, где «прекрасные красные ветры дули из руки в руку».

Структура текста сложная и, безусловно, далеко не все будет понятно читателю, но, по крайне мере, можно оценить придумку и масштаб работы.

Роберт Шуман говорил: вокруг цепи правил должна виться серебряная нить фантазии.

В случае Энн правилами стали филологические установки, а серебрянной нитью — поэзия, которой часто не хватает классическим ученым.

Ну и напоследок, о том, что такое поэзия. Это не говорение в рифму и не говорение метафорами.

И вот разорваны трех измерений узы

И открываются всемирные моря.

Так говорит Мандельштам в стихотворении «Адмиралтейство». Он имеет в виду, что поэзия представляет собой некое пятое измерение, которое соединяет время и пространство. Поэт в своем тексте занимается тем, что разрывает границы измерений и ведет диалог с совсем далекими авторами как с живыми. Так в стихотворении Брюсова «Александрийский столп» Петербургская Александровская колонна ведет разговор с древней Александрией, а сфинсксы над Невой слышат реку Стикс. Так Энн в своем творчестве устраивает разговор между умершим Стесихором и Гертрудой Стайн, с которой его разделяют тысячелетия. И в этом смысле ее роль посредника трудно переоценить. Соединить настолько далеких авторов может только классический филолог. О том же говорит и формулировка Нобелевки: «за смелое и новаторское творчество, которое в игривом диалоге с классической традицией создало новые формы для современной литературы». Фото: EPA/ТАСС

Источник