Обаяние Анны

Понимание Анны Карениной и ее трагедии, было бы не полным, если бы мы не уделили немного внимания ее чарам.

Анна умела быть очаровательной, она совсем не на пустом месте была амбициозна и претендовала на то, чтобы Вронский горел к ней. Она нравилась всем в свете, она свела с ума не только Вронского, но и едва не свела с ума Левина. Она умела это делать.

Давайте разберем сцену, где Анна встречается с Левиным и посмотрим, в чем ее чары, помимо красоты. За несколько минут до этой сцены Левин увидел портрет Анны и был потрясен красотой женщины на портрете. Увидев ее в реальности, он отметил, что она не была такой яркой как на портрете, но в чем-то была еще более очаровательной.

Дальше цитата (7 часть, 10 глава).





"Она встала ему навстречу, не скрывая своей радости увидать его. И в том спокойствии, с которым она протянула ему маленькую и энергическую руку и познакомила его с Воркуевым и указала на рыжеватую хорошенькую девочку, которая тут же сидела за работой, назвав ее своею воспитанницей, были знакомые и приятные Левину приемы женщины большого света, всегда спокойной и естественной.

— Очень, очень рада, — повторила она, и в устах ее для Левина эти простые слова почему-то получили особенное значение. — Я вас давно знаю и люблю, и по дружбе со Стивой и за вашу жену... я знала ее очень мало времени, но она оставила во мне впечатление прелестного цветка, именно цветка. И она уж скоро будет матерью!

(Какой прием использовала Анна? Прием не означает, что Анна притворялась. Фальшь и прием в настоящем смысле слова не совместимы. Люди с хорошими границами используют приемы как фильтры: какие чувства выразить, какие не стоит, что акцентировать, что смягчить. У Анны хоть и не во всем хорошие границы, но в дели очарования - да)

Она говорила свободно и неторопливо, изредка переводя свой взгляд с Левина на брата, и Левин чувствовал, что впечатление, произведенное им, было хорошее, и ему с нею тотчас же стало легко, просто и приятно, как будто он с детства знал ее.

(Она показывает Левину, что тот ей приятен, и посмотрите, как это сразу расслабляет его и восполняет спонтанность)

— Мы с Иваном Петровичем поместились в кабинете Алексея, — сказала она, отвечая Степану Аркадьичу на его вопрос, можно ли курить, — именно затем, чтобы курить, — и, взглянув на Левина, вместо вопроса: курит ли он? подвинула к себе черепаховый портсигар и вынула пахитоску.

— Как твое здоровье нынче? — спросил ее брат.
— Ничего. Нервы, как всегда.
— Не правда ли, необыкновенно хороша? — сказал Степан Аркадьич, заметив, что Левин взглядывал на портрет.
— Я не видал лучше портрета.
— И необыкновенно похоже, не правда ли? — сказал Воркуев.

(Анна не зря так любит брата, он тоже обожает ее, всегда поддерживает и подыгрывает, если нужно)

Левин поглядел с портрета на оригинал. Особенный блеск осветил лицо Анны в то время, как она почувствовала на себе его взгляд.

(Что это за блеск?)

Левин покраснел и, чтобы скрыть свое смущение, хотел спросить, давно ли она видела Дарью Александровну; но в то же время Анна заговорила:

— Мы сейчас говорили с Иваном Петровичем о последних картинах Ващенкова. Вы видели их?
— Да, я видел, — отвечал Левин.
— Но виновата, я вас перебила, вы хотели сказать...

(Анна видит, что Левин смущается от силы ее обаяния и это делает ее чары еще уверенней и сильней. Почему?)

Левин спросил, давно ли она видела Долли.
— Вчера она была у меня, она очень рассержена за Гришу на гимназию. Латинский учитель, кажется, несправедлив был к нему.
— Да, я видел картины. Они мне не очень понравились, — вернулся Левин к начатому ею разговору.

Левин говорил теперь совсем уже не с тем ремесленным отношением к делу, с которым он разговаривал в это утро. Всякое слово в разговоре с нею получало особенное значение. И говорить с ней было приятно, еще приятнее было слушать ее.

(Почему - особенное значение?)

Анна говорила не только естественно, умно, но умно и небрежно, не приписывая никакой цены своим мыслям, а придавая большую цену мыслям собеседника.

(Анна скромна и это придает вес ее словам. Как она может быть такой тонкой, такой искусной в общении с малозначимыми людьми, и такой эгоцентричной, такой неустойчивой в общении со сверхзначимыми? Почему так?)

Разговор зашел о новом направлении искусства, о новой иллюстрации Библии французским художником. Воркуев обвинял художника в реализме, доведенном до грубости. Левин сказал, что французы довели, условность в искусстве как никто и что поэтому они особенную заслугу видят в возвращении к реализму. В том, что они уже не лгут, они видят поэзию.

Никогда еще ни одна умная вещь, сказанная Левиным, не доставляла ему такого удовольствия, как эта. Лицо Анны вдруг все просияло, когда она вдруг оценила эту мысль. Она засмеялась.

(Анна не просто оценила мысль Левина, она просияла и восхитилась его умом)

— Я смеюсь, — сказала она, — как смеешься, когда увидишь очень похожий портрет. То, что вы сказали, совершенно характеризует французское искусство теперь, и живопись, и даже литературу: Zola, Daudet. Но, может быть, это всегда так бывает, что сначала строят свои conceptions1 из выдуманных, условных фигур, а потом — все combinaisons2 сделаны, выдуманные фигуры надоели, и начинают придумывать более натуральные, справедливые фигуры.
— Вот это совершенно верно! — сказал Воркуев.
— Так вы были в клубе? — обратилась она к брату.

(Анна развила мысль Левина, придала ей дополнительную глубину, больше смысла. Но она не стала дожидаться восхищения Левина и даже восторг Воркуева как будто не заметила, сразу перевела разговор на бытовую тему. Так она восхищается чужими жемчужинами мысли, но скромна и небрежна к своим. Левин влюбляется все больше в нее)

«Да, да, вот женщина!» — думал Левин, забывшись и упорно глядя на ее красивое подвижное лицо, которое теперь вдруг совершенно переменилось. Левин не слыхал, о чем она говорила, перегнувшись к брату, но он был поражен переменой ее выражения. Прежде столь прекрасное в своем спокойствии, ее лицо вдруг выразило странное любопытство, гнев и гордость. Но это продолжалось только одну минуту. Она сощурилась, как бы вспоминая что-то.

— Ну, да, впрочем, это никому не интересно, — сказала она И обратилась к англичанке:
— Please, order the tea in the drawing-room3. Девочка поднялась и вышла.
— Ну что же, она выдержала экзамен? — спросил Степан Аркадьич.
— Прекрасно. Очень способная девочка, и милый характер.
— Кончится тем, что ты ее будешь любить больше своей.
— Вот мужчина говорит. В любви нет больше и меньше. Люблю дочь одною любовью, ее — другою.
— Я вот говорю Анне Аркадьевне, — сказал Воркуев, — что если б она положила одну сотую хоть той энергии на общее дело воспитания русских детей, которую она кладет на эту англичанку, Анна Аркадьевна сделала бы большое, полезное дело.
— Да вот что хотите, я не могла. Граф Алексей Кириллыч очень поощрял меня (произнося слова граф Алексей Кириллыч, она просительно-робко взглянула на Левина, и он невольно отвечал ей почтительным и утвердительным взглядом) — поощрял меня заняться школой в деревне. Я ходила несколько раз. Они очень милы, но я не могла привязаться к этому делу. Вы говорите — энергию. Энергия основана на любви. А любовь неоткуда взять, приказать нельзя. Вот я полюбила эту девочку, сама не знаю зачем.

(Анна не только скромна, но и совершенно правдива, не рисуется, не пытается выглядеть лучше, чем есть, она откровенна и готова поделиться не самыми хорошими чувствами. Почему это придает ей еще больше значимости?)

И она опять взглянула на Левина. И улыбка и взгляд ее — все говорило ему, что она к нему только обращает свою речь, дорожа его мнением и вместе с тем вперед зная, что они понимают друг друга.

(Видите, как Анна делает так, что Левин чувствует себя единственным? Еще раз обращаю внимание, она не играет и не притворяется, она немного акцентирует ту человеческую симпатию, которая в ней действительно возникла)

— Я совершенно это понимаю, — отвечал Левин. — На школу и вообще на подобные учреждения нельзя положить сердца, и от этого, думаю, что именно эти филантропические учреждения дают всегда так мало результатов.

Она помолчала, потом улыбнулась.
— Да, да, — подтвердила она. — Я никогда не могла. Je n'ai pas le coeur assez large4, чтобы полюбить целый приют с гаденькими девочками. Cela ne m'a jamais réussi5. Столько есть женщин, которые из этого делают position sociale6. И теперь тем более, — сказала она с грустным, доверчивым выражением, обращаясь по внешности к брату, но, очевидно, только к Левину. — И теперь, когда мне так нужно какое-нибудь занятие, я не могу — И, вдруг нахмурившись (Левин понял, что она нахмурилась на самое себя за то, что говорит про себя), она переменила разговор. — Я знаю про вас, — сказала она Левину, — что вы плохой гражданин, и я вас защищала, как умела.
— Как же вы меня защищали?
— Смотря по нападениям. Впрочем, не угодно ли чаю? — Она поднялась и взяла в руку переплетенную сафьянную книгу.

(Она говорит, что защищала Левина, но не хочет рассказать, как, сразу переводит разговор на другую тему. Что происходит с Левиным?)

— Дайте мне, Анна Аркадьевна, — сказал Воркуев, указывая на книгу. — Это очень стоит того.
— О нет, это все так неотделано.
— Я ему сказал, — обратился Степан Аркадьич к сестре, указывая на Левина.
— Напрасно сделал. Мое писанье — это вроде тех корзиночек из резьбы, которые мне продавала, бывало, Лиза Мерцалова из острогов. Она заведовала острогами в этом обществе, — обратилась она к Левину. — И эти несчастные делали чудеса терпения.

(Снова про скромность Анны и ее таланты)

И Левин увидал еще новую черту в этой так необыкновенно понравившейся ему женщине. Кроме ума, грации, красоты, в ней была правдивость. Она от него не хотела скрывать всей тяжести своего положения. Сказав это, она вздохнула, и лицо ее, вдруг приняв строгое выражение, как бы окаменело. С таким выражением на лице она была еще красивее, чем прежде; но это выражение было новое; оно было вне того сияющего счастьем и раздающего счастье круга выражений, которые были уловлены художником на портрете. Левин посмотрел еще раз на портрет и на ее фигуру, как она, взяв руку брата, проходила с ним в высокие двери, и почувствовал к ней нежность и жалость, удивившие его самого.

(Нежность, жалость, Левин уже немного присвоил Анну и хочет с ней всем поделиться)

Она попросила Левина и Воркуева пройти в гостиную, а сама осталась поговорить о чем-то с братом. «О разводе, о Вронском, о том, что он делает в клубе, обо мне?» — думал Левин. И его так волновал вопрос о том, что она говорит со Степаном Аркадьичем, что он почти не слушал того, что рассказывал ему Воркуев о достоинствах написанного Анной Аркадьевной романа для детей.

(Все фокус Левина уже не может оторваться от Анны. А ведь у него есть Китти, беременная его ребенком, и Китти он искренне любит. Ох, Анна, это крайне опасный тип женщин. Опишете чем?)

За чаем продолжался тот же приятный, полный содержания разговор. Не только не было ни одной минуты, чтобы надо было отыскивать предмет для разговора, но, напротив, чувствовалось, что не успеваешь сказать того, что хочешь, и охотно удерживаешься, слушая, что говорит другой. И все, что ни говорили, не только она сама, но Воркуев, Степан Аркадьич, — все получило, как казалось Левину, благодаря ее вниманию и замечаниям, особенное значение.

(Как дирижер сплетает инструменты в живой оркестр, так Анна дирижирует диалогом, сплетая разные мысли и голоса в талантливую и умную беседу, где каждый звучит весомей и точней, чем привык. Как ей это удается?)

Следя за интересным разговором, Левин все время любовался ею — и красотой ее, и умом, образованностью, и вместе простотой и задушевностью. Он слушал, говорил и все время думал о ней, о ее внутренней жизни, стараясь угадать ее чувства.

(Он не только любуется ею неотрывно, не только не может удержаться от лазов ей в голову, но и идентифицируется с нею уже, двигает к ней свой локус. Так она притягивает его, и внешностью и внутренним миром)

И, прежде так строго осуждавший ее, он теперь, по какому-то странному ходу мыслей, оправдывал ее и вместе желал и боялся, что Вронский не вполне понимает ее.

(А это крючок, возникший из его вектора косяка. Опишете, как получился?)

В одиннадцатом часу, когда Степан Аркадьич поднялся, чтобы уезжать (Воркуев еще раньше уехал), Левину показалось, что он только что приехал. Левин с сожалением тоже встал.

— Прощайте, — сказала она ему, удерживая его за руку и глядя ему в глаза притягивающим взглядом. — Я очень рада, que la glace est rompue7.
Она выпустила его руку и прищурилась.
— Передайте вашей жене, что я люблю ее, как прежде, и что если она не может простить мне мое положение, то я желаю ей никогда не прощать меня. Чтобы простить, надо пережить то, что я пережила, а от этого избави ее Бог.

(Контрольный в голову, как это грубовато, но точно называется. Понятно, почему?)

— Непременно, да, я передам... — краснея, говорил Левин.

(Бедный Левин, опьяненный и уже влюбленный в Анну)"

Источник